НАСТОЯЩЕЕ современная русская литература

Рассказы

Вагон Художник Волна Вырос Натиск Проходи Танго Три рассказа

Вагон

События выдуманы.

Совпадения случайны.

Коля пил. Сильно, но не периодично.

Колю многие угощали. И знали практически все.

И Коля знал многих.

А еще Коля очень хорошо знал город, в котором жил, но знал его своеобразно.

Кто-то знает историю города, кто-то - где какая улица или памятник. Но все это для Коли было пустым как стакан: вроде и видно все, а внутри ничего нет. Но стоило кому-то спросить дорогу и сказать какая наливайка или пивная рядом с искомым местом, Коля сразу преображался. Не нужно даже названия - просто описание интерьера, и Коля моментально рассказывал как туда добраться. Причем, сообщал сразу несколько вариантов для разного времени суток.

А еще Коля работал докером в Одесском порту. А это вообще отдельная песня. Ее поют все кому не лень. А кому лень - про нее молчат. А когда о какой-то песне молчишь, она, по крайней мере, не становится хуже.

Докер это Вам не Рабинович, который напел по телефону Beatles.

Поэтому наша история начинается с молчания: не говоря ни слова, Коля пил в парке Шевченко с друганами "Столичную" и смотрел вниз, на порт. Карантинная Гавань жила своей особой, только портовским понятной жизнью. А когда порт включил огни, жизнь эта сделалась еще более близкой и понятной, потому что всё стало красивее.

А как не пить, когда вокруг такое?

В общем, пустота незаметно проникла внутрь бутылок. А рассвет пересек городскую черту и со скоростью света полетел над домами, постепенно снимания с себя черный плащ, который он обычно надевает на ночь.

И когда совсем рассвело, Коля обнаружил себя на скамейке под еще горящим фонарем. Там, где светлее найти что-то проще.

До смены оставалось всего ничего, и нужно было торопиться. И Коля пошел. Шел он долго. Как попал на комплекс совсем не запомнил. Запомнил только улыбающуюся тетю Таню на проходной. Дай Бог ей здоровья и мужчину хорошего. А потом запечатлелось как залазил в крытый порожний вагон - поспать часок и сразу на пароход - грузить.

А дальше - все поехало. Точнее у Коли поехало все, а на комплексе только тепловоз и пара вагонов.

Коля спал, не зная, что спит. А если не знаешь, что делаешь, не можешь представить - куда попадешь. Но практически все уже знают, где ты никогда не окажешься.

Как бы ни была прекрасна аллея парка над морем, есть много людей, которым она не понравится. Но аллее нет смысла всем нравится, хотя бы потому, что ни все на нее попадут. Даже можно сказать больше: аллее нет смысла нравится никому, потому что она вроде и неживая.

Стучали колеса, а Коле снилась эта неживая аллея, и виделось ему в ней что-то тошнотворное. Коля шел по ней шатаясь, потому что сон был сном пьяного, и снился в поезде. А в поезде все сны неустойчивые - одно сильное покачивание вагона, и ты проснулся.

И Коля проснулся. В шестидесяти километрах от порта.

Сначала Коля не понял где он, и подумал, что его просто закрыли в трюме.

Тихие темные закрытые помещения похожи одно на другое. Но стоит что-то сказать, и они становятся совершенно разными, потому что слово многое меняет.

И Коля сказал:

- Бля... - и сразу понял, что он черт знает где.

Когда Коля сказал "бля" еще раз, он понял, что нужно быстро сообразить где он находится или хотя бы - куда ему нужно попасть.

Жизнь преподносит сюрпризы. Чем меньше знаешь, где ты есть, тем отчетливей понимаешь, почему ты здесь оказался.

Понимание причин особенно обострено, когда ты ползешь в направлении предполагаемого выхода в состоянии жуткого похмелья.

Понимание жизни часто приходит вместе с головной болью, и еще чаще уходит вместе с ней.

Когда Коля выбрался из вагона, то понял, что жизнь дала трещину. Оглядевшись, Коля подумал, что перед словом "трещина" можно добавить "за". Но от слова "добавить" голова разболелась еще больше. Все остальное разболелось от мысли, что нужно куда-то идти.

От какой мысли хотелось блевать Коля не знал. Но, попробовав перестать думать понял, что блевать хочется само по себе. Это успокоило. Когда что-то начинало происходить само по себе, Коля всегда оказывался там, где ему положено. И действительно, через тридцать секунд возле Коли стоял тепловоз, машинист которого интересовался:

- Что за педальный конь Коля? И какого х... он ... твою мать стоит пьяный на ......ных рельсах.

На что Коля ответ, что он докер из Одесского порта, чтоб он стоял еще триста лет и зарплату давали.

- Из порта? Не х... себе! - удивился машинист.

- Х.я, х.я! - заверил Коля.

- Залезай в тепловоз - я как раз в порт.

И Коля полез. Коля не знал кто такие альпинисты, но знал, что есть больные люди, которые лазят по горам от нечего делать. А на горах ничего нет - кроме таких же больных.

Но в тот день Коля поменял свое мнение. Все-таки вершина - это нечто! Там тишина и покой. И поезд едет в Одесский порт. И машинист налил пятьдесят. И всё на самом деле не так плохо, как ты себя чувствуешь.

Ехали часа полтора. Когда проезжали ворота, Коля спрятался. А через десять минут Колю уже материл бригадир. Материл бригадир долго, и чем дольше бригадир материл Колю, тем на сердце становилось теплее: чем больше ругают, тем меньше шансов, что уволят.

А значит, Коля еще будет ходить через родную проходную, которая, как говорится, выводит в люди, мимо портальных кранов, которые грузят суда. Будет еще много всего о чем стоит забыть и о чем следует помнить.

Будет что-то такое, о чем будут знать все, но будут молчать, потому что лишний шум мешает порту работать.

Художник

тем, кто остался

Возле моря - степь и поля. На пахоту часто садятся чайки. Издалека они кажутся мне крестами: словно стоишь и смотришь на кладбище. Когда их вижу, почему-то сразу вспоминаю далекую зиму - в нашей многоэтажке нет ни света, ни отопления. Сидим и греемся газом - больше просто ничего нет. Смотрим друг на друга, отсвечиваем огнем.

Когда ложишься спать очень хочется газ оставить...Но это опасно и бесполезно. С детства у многих наших чувство опасности от теплоты.

Когда постоянно холодно - новое может принести отстраненность. Словно не ты чувствуешь, не ты живешь...

А вообще, зимой смерть представить себе гораздо проще. Смотришь в темноте в зеркало и не видишь себя...Но стоит взглянуть в окно, как сквозь скрипящий свет качающегося фонаря, видны бетонные столбы, снег, тянутся линии электропередач. Столбов так много, что кажется: живешь в никуда не едущем поезде. По улице еле-еле идет пьяный мужик. Когда он падает, чувствуешь, что действительно все остановилось...

Мужик падает очень медленно, а лежит очень долго... и, кажется, что снег падает быстрее, чем он.

А ведь здесь даже слова повисают в воздухе...

И оттого, что у нас света нет, а на улице еле горит фонарь, становится еще более пусто. С одной стороны - на улице действительно считай пустота, с другой - когда достоверно знаешь, что где-то светлее, свою темноту воспринимаешь уже совсем по-другому...

Так живут в рабочем районе. Вокруг - общаги и заводские дома. Несколько точек, где продают самогон. Две - где толкают ширку и шмаль. Многие хотят уехать. Но получается далеко не у всех. Потому что этот район так далеко от всего, что его жители с трудом могут представить: всё может быть по-другому. Здесь ты готов к любой неожиданности... но, скорее всего, ничего нового не произойдет. Думаю - когда человек уже готов ко всему, то он просто больше никогда не сможет жить нормально...

Помню - как сосед ушел в море матросом, а потом рассказывал - как жарко в тропиках... Какие есть страны. И что происходит там... Сосед казался мне кем-то мифическим... К тому же, у него бывала жвачка. Красочная. Интересные этикетки. У нас пацанов владелец этикеток - серьезный уважаемый человек. А уж -жвачки...то - даже нечего говорить... Когда-то мне снилось, что у меня есть сто этикеток. Наверное, я никогда не буду таким же счастливым, как тогда... в том детском сне.

А ста этикеток у меня никогда не было. И снов таких я больше не видел. Наверное, человеку в жизни везет все-таки ограниченное количество раз...

А потом сосед переехал в более приличное место. И теперь я не знаю - где он. Да и, наверное, знать не очень хочу. Возможно, потому - что я живу сейчас там же, где жил. А может быть - потому, что люди часто очень меняются, когда оказывается не там, где они выросли...

Представить себе бесконечность не так просто. Проще представить себе бесконечность чего-нибудь... Некоторым для того, чтобы представить себе бесконечность неудач не нужно предпринимать никаких усилий.

Когда я первый раз попал в шквал, я не мог представить себе ничего... Как никто не мог предположить, что такой шквал может случиться... Мы вышли. Была зима. Небольшой катер. Четыре мили от берега. Всего ничего. Да только вода что-то вроде нуля. Долго не продержишься. Отказал двигатель. Нас начало крутить. И когда мы оказались бортом к волне - нас положило. Я хорошо помню это чувство - "сейчас будет оверкиль"... "сейчас мы перевернемся"... В таких случаях уже не имеет значения - в жилете ты или без, смелый ты или не очень. Выбраться практически нельзя... не успеешь... Позднее я задавался вопросом - что чувствуют люди, уходящие вниз... падающие... падающие с открытыми глазами... А тогда мне в лицо полетел, стоявший в рубке по левому борту, бинокль, и я видел - как он приближается... медленно падает - как тот пьяный мужик на улице... очень хочется этого не видеть, но выбора практически нет... А когда бинокль свалился, и я почему-то не потерял сознание, я запомнил лицо... отрешенное лицо, сидящего в рубке человека... он по непонятной причине даже не упал... и, по не менее непонятной причине, я не помню - кто это был из судокоманды, помню только закрытые глаза... его веки... словно человек не здесь... тогда мне показалось это чем-то вроде предательства... Сейчас я уже не думаю так... Я просто знаю, что в некоторый момент времени кто-то может оказаться в ступоре, словно под водой, и на него рассчитывать больше нельзя... Быть может, уже никогда...

Наверное, произнесенное в том шквале, слово "никогда" вселило бы в меня еще больше ужаса...

Способность отличить слова, вселяющие ужас, от других слов - это всё равно, что умение вселяющим ужас словам не поддаться.

Но тогда я ничего еще не умел... Не чувствовал до конца, что море может быть красивым только лишь с берега... Я просто сделал множество действий, которые сейчас кажутся мне очень глупыми, но после которых случилось так, что я сидел на стуле и смотрел в пол. На полу стоял стакан, наполненный до краев водкой (наверное, кто-то поставил его передо мной - чтобы я его видел). Я молчал и слушал: как наши штурмана рассказывали - кто где тонул и как. Толком я ничего не запомнил. Быть может, потому, что они не были вполне уверены - слышу ли я их.

Когда даешь сигнал бедствия, очень важно быть уверенным в том, что тебя слышат...

Сейчас пишу и представляю себе - как я сижу на том стуле... А еще вспоминаю - один пароход, один экипаж... Я иду по причалу... у него стоит судно... по миделю - человек смотрит осадку... Потом этот человек и еще другие люди попадут в страшный шторм у Босфора. Экипаж будет долго бороться с волной, но на правый борт пойдёт крен и дифферент станет увеличиваться на нос... И когда станет ясно, что не справиться, капитан скажет в эфир: "спасите нас!" В пределах видимости будет другой пароход. Он даст ход - сколько сможет. Но за три минуты, подавшее сигнал бедствия судно, уйдёт под воду. Подойдя к месту крушения, на плоту увидят одного человека - совсем мальчика - без жилета, в легкой майке, в минус десять по Цельсию... А когда вернутся с циркуляции, не будет ни плота, ни мальчика, только - волна. Наверное, не нужно было говорить - как оно было на самом деле... Родственникам не объяснишь, что пароход не легковая машина. Что невозможно остановиться сразу и подобрать человека за бортом (тем более в шторм!). Что нужно пространство и время... Нужно сделать маневр...

Самая страшная смерть - это когда умираешь, видя, идущую к тебе помощь. Когда ты смотришь на свет маяка, на портовские огни и знаешь, что никто не успеет... никто...

А на память (для возможности ежедневного размышления о смысле добра и зла) у рассказавшего правду родственникам погибших будет шрам во всё лицо от ногтей матери пацана, которого не успели снять с плота, которого смыло в глубокое синее море...

Знаете, я думаю, что некоторые люди хуже забывают то, что они придумывают, чем то, что случилось на самом деле... Наверное, я хочу стать таким человеком... и мне сейчас, скажем так, не совсем просто об этом всём говорить...

Христиане утверждают, что с познанием первородного греха многие дарования людей ослабли, а некоторые были совсем утеряны. Осталась лишь тоска по утраченному. Но, думаю, чем сильнее нас гнетет чувство утраты, тем больше дарований возвращается к нам.

Иногда после напряженной работы бывает такое чувство - словно ты потерял ключи от квартиры и долго искал их ночью под качающимся фонарем... Но ничего так и не смог найти... И потому пошёл в парадную - чтобы хоть заночевать под своей дверью... А твоя квартира оказывается не заперта... И ничего из нее не пропало - потому что особо ничего там и нет... И ты зашел... и встал возле окна - а фонарь всё качается, словно ты еще что-то там ищешь...или можешь найти... да только хочу я сказать всему этому: стоп!

- А ведь всё не может остановиться! Жизнь в любом случае, должна продолжаться. Но только как она продолжится и зачем...У меня тогда второй рейс капитаном был. Я еще молодой. Жена дома, в Салониках... Когда прибежал помощник и сказал, я не поверил. Как такое может быть? Почему на моем пароходе? Почему в Атлантике? Я побежал вниз - а там матрос согнуться не может. Я сразу понял - аппендицит. У моего брата такое же было... Но то случилось на берегу... А тут... До ближайшего порта ходу и ходу... Умрёт он... Всё... Я поднялся в каюту, стараясь не думать - как я буду смотреть в глаза матери восемнадцатилетнего матроса, умершего прямо у меня на борту. Выпил, не в силах не думать о том, как в закрытом пространстве сходят с ума... Ты же ангел хранитель пароходов... ты понимаешь, о чём я говорю...

Я смотрел на этого старого греческого капитана, который в море давно себя чувствует лучше, чем где-то ещё... но всё равно ругает море последними греческими и английскими словами... а ещё я вспоминал - как когда-то моторист по имени Фёдор во время тропического перехода надел пальто, теплые штаны, меховую шапку, взял чемодан, вышел на корму и стал ждать автобуса на Мурманск. Всех пронзил ледяной ужас... И даже не оттого, что такое случилось... А оттого, что на Федоре не было ни одной капли пота, хотя он был одет по зимнему в тропическую жару... Не знали, что делать... Выручил кореш Федора... Он пошел на корму и спросил: "Ты чего это здесь?" Федя ответил: "Жду автобуса на Мурманск!" Тогда кореш уверенно сказал, что Федя больной: "посмотри - сколько времени - до автобуса ещё полтора часа, успеем еще забухать три раза!!!"... И увёл Федю в каюту...

А греческий капитан продолжал:

- Я почти растерялся, но греческий капитан всегда должен знать, что ему делать! Но что же тут сделаешь... Что?! И я стал рядом с радистом и стал кричать на частоте 2182 в эфир: "All stations!!! All stations!!! All stations!!! May Day!!! May Day!!! May Day!!!" Но кто нам поможет? Чем? Чем можно помочь среди океана??? И кричал в эфир... безнадежно... без шансов... Я кричал, потому что нужно всегда что-то делать... всегда бороться... жить до конца.... Я кричал о том, что у меня на борту умирает человек.... Я кричал и плакал... и большие слезы капали... И радист закрыл глаза, потому что страшно видеть - как плачет твой капитан... А потом мы услышали слабый сигнал... я его до сих пор слышу... да я слышу его до сих пор: Я Советский теплоход "Художник...кххмхаопрт...". Держитесь!!! У нас на борту врач!!! Мы меняем курс!!! Мы разворачиваемся!!! Мы идём к вам!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!"

А потом я кричал старшему механику: "Дай ещё ход!!!" И сам делал матросу уколы... Врач постоянно был с нами на связи... Мы шли навстречу друг другу... Мы шли навстречу друг другу шесть с половиной часов... И это были одни из самых страшных часов в моей жизни... А у меня было разное - морщины и седые волосы не могут врать... Всё обошлось. Врач сделал матросу операцию ... И матрос остался в живых... Только где они сейчас - этот врач и этот матрос .... Не знаю... А теперь я тебе скажу одну вещь, которую я говорю всем: советские люди - это очень хорошие люди! И если я услышу, что нужно помочь русскому судну, или украинскому или любому другому из ваших, я отдам всё, что у меня есть! Это слово не малаки, это слово греческого капитана!!! А ещё когда я захожу в советский порт, я зову советского человека в ресторан. И угощаю его всем, что хорошего есть! Сегодня в ресторан идёшь ты. Отказываться нельзя! Я всё еще возвращаю долг.

Потом, уже изрядно выпив, я всё спрашивал капитана, а что это был за "Художник..."? Какое было второе слово в названии? Но капитан не мог вспомнить, а если бы и мог, то, наверное, не в силах был бы правильно произнести... И тогда я сказал капитану по-русски: "знаешь - сколько у нас безымянных художников?"

В общем, есть вещи, которые понятны без слов.

Да, вот только не всем...

Волна

Т.С.

Самым страшным предметом в институте был атеизм. Сдавали его лишь считанные студенты. Преподавательница, Надежда Александровна, - уже пожилая женщина - требовала заучивания каждого слова лекций:

"Ничего из написанного в Библии не могло существовать. И только страх перед различными обстоятельствами жизни, превратностями материального мира мог заставить неизвестных творцов создать нечто подобное. Придумать героев, которых нет, и дать другим восторгаться созданным".

Надежда Александровна всегда ходила в юбке намного ниже колен. Но одежда не стесняла ее движений, только лишь подчеркивала каждый шаг. А звуки шагов Надежды Александровны напоминали стук в дверь.

"Когда кто-то приходит к тебе, не думай что это надолго. Все люди смертны, а страх смерти один из самых сильных страхов. Если человек чего-то боится, то у него просто не получится оценить то, что происходит вокруг. Так рождается вымысел".

Надежда Александровна читала свой материал, и многим казалось, что она не думает о чем говорит - просто повторяет то, что говорилось уже много раз - и при этом смотрит: все ли записывают.

"То, о чем вы сейчас слушаете, пригодится. Во всякой науке важно правильное направление. Важно, чтобы было куда идти. Выбор направления и есть самое важное испытание".

У Надежды Александровны были длинные тонкие пальцы. Когда она указывала на какой-то предмет, становилось не по себе. И тень от предмета становилась словно длиннее.

В общем, сдать экзамен по научному атеизму было практически невыполнимой мечтой. "Бог здесь вам не поможет", - часто шутила Надежда Александровна и закрывала глаза. А студентка Люда в такие моменты думала, сидя на последней парте, что если бы Библия не существовала, то в атеизме не было бы никакого смысла - ведь глупо отрицать то, чего нет.

- Людмила, расскажите нам, пожалуйста, для чего были вложены в уста Иисуса слова "и последние станут первыми"?

- Это было сделано для того, чтобы вселить надежду в тех, кто ее потерял, - Люда стояла и смотрела на преподавательницу, которая то открывала, то закрывала глаза.

- Объясните, пожалуйста, подробнее, а то не совсем ясно...

- Ну, я не знаю, ... надежда просто нужна потому, что без нее абсолютно неясно, точнее, с ней гораздо понятнее, что ...

- Нет, Людмила, на такие вопросы нужно отвечать четко. В то время, нужно было что-то противопоставить режиму Римской империи, какую-то новую силу. И каждое слово Иисуса должно было служить цели объединения. А так как все потенциально объединяемые, или, по крайней мере, их большинство, были изгоями, т.е. последними в некотором смысле, то фраза "и последние станут первыми" как нельзя кстати. Понимаете Люда?

- Да, конечно, - Люда опускала глаза и начинала рассматривать пол и ловила себя на мысли, что в этой аудитории пол как-то очень похож на потолок.

"Империя исчезла, но это не значит, что слова Иисуса уже ничему не служат. Слова теряют свой смысл, если, услышав их, ни у кого не возникает желание, сказать что-то свое. Пока есть желание говорить, гибель империи не имеет значения".

- Ну, ребята, сами подумайте, как можно ходить по воде? Это же невозможно!

- Чтобы ходить по воде не нужно, чтобы под тобой было мелко. Нужно самому быть глубоким человеком, - Ветер, раскрыл окно, и влетел в аудиторию. Надежда Александровна не поняла, кто это сказал, и пошла закрывать окно. Захлопнула с силой. Аудитория зазвенела.

В перерыве девчонки рассказывали, что Надежда Александровна живет одна уже много лет. Когда-то давно от нее ушел муж. И теперь у нее в квартире ничего нет, кроме множества ненужных вещей. У Надежды Александровны все накапливается, она, наверное, даже мусор не выбрасывает. И может потому она такая злая и все время чего-то требует.

- Почему она злая?! Я совершенно этого не замечала. - Люда смотрела прямо в глаза одной из рассказчиц:

- Очень глупо отрицать то, что есть. - Однокурсница почему-то сразу разозлилась.

- Вообще глупо что-либо отрицать. - Люда смотрела на девчонок и неожиданно для себя обнаруживала, что все они чем-то похожи на Надежду Александровну. Вот у этой такие же неприбранные волосы, а у той глаза словно ищут: кто тут делает что-то не так. - Чем ты спокойнее, тем больше надежды. - Люда посмотрела на них, повернулась и пошла на улицу. А там совсем не то, что взаперти. Там - аллеи, осень и падают листья. А взаперти - сокурсницы и атеизм.
"Новое отличается от хорошо забытого старого тем, что дается гораздо сложнее. Когда в лицо тебе дует ветер, почему-то не думаешь о безветрии. Наверное, надежда и вера - это одно и тоже", - мысли путались в голове и становились похожи на листья - их много и по отдельности запомнить нельзя.

А в осеннем парке все равно что на берегу моря. А когда ты долго на берегу - шум волны становится похож на тишину. А если долго слушать тишину, то она становится похожа на одиночество. А когда идешь по парку и кажется: кто-то смотрит тебе вслед, но ты знаешь, что на самом деле там никого, это значит...

"Хочу к морю".

"Пространство измеряется временем. Куда бы мы ни пошли, придется оставить часть своей жизни в дороге".

Есть ли между вами такой человек, который, когда сын его попросит у него хлеба, подал бы ему камень?

"Если в тишине есть какой-то смысл, то понять его можно только разбив что-то вдребезги".

"У каждого слова есть свое собственное звучание. Рассказ - может быть мелодией, а может быть шумом. Но шум моря это тоже мелодия. Помни об этом, когда стараешься написать о волне".

Своего отца Люда почти не помнила. Когда она была совсем маленькой, отец не вернулся из рейса: сошел вечером на берег в иностранном порту и больше не появлялся. Осталось только одно короткое воспоминание: отец ведет Люду на реку купаться. Погода портится. Собирается дождь, и Люде становится страшно. А отец гладит ее по голове и говорит: "Не бойся. Если ты не будешь бояться, то нам приснится один и тот же сон".

В комнате у Люды висит фотография. Так ничего особенного - берег моря. Все черно-белое, словно печаль моряка нарисовала саму себя. С обратной стороны фотографии надпись - "ожидание". Но Люда никогда не поворачивает фотографию обратной стороной.

- Знаешь, Люда, по утрам у Надежды Александровны такие глаза, словно ей все время снится одно и тоже, - до экзамена оставалось совсем немного и невыспавшиеся девчонки, словно все находились в тумане и пытались спрятаться в нем.

- Я не понимаю, о чем ты говоришь, - Люда смотрела, не мигая, на Светку.

- Очень просто: ей снится, что Иисус приходит к ней на экзамен, и вытаскивает билет с вопросом: основные доказательства того, что Иисус Христос - вымышленный персонаж. Иисус классически, без шпор, доказывает, что его не было. Тогда Надежда Александровна задает каверзный вопрос: А в каком году умер Христос? Иисус не знает, что ответить и получает свои два балла. - Светка громко заразительно рассмеялась. Ее длинные черные волосы разлетелись в разные стороны. - Да относись ко всему проще, Люда. Знаешь, если о самых сложных своих проблемах расскажешь кому-то простыми словами, то тебе станет легче, потому что ты будешь более понятной всем остальным. Когда ты открыта, всегда есть кто-то, кто понимает, что тебе нужно. - Светка всегда смеялась больше других. - Правильных ответов не существует, можно только правильно смеяться - это значит заразить смехом всех остальных. - Светка часто меняла тему - всегда такая быстрая, что даже время рядом с ней текло быстрее. Неторопливой Светка становилась только у себя дома, где было много старинных вещей.

Когда Люда заходила в комнату Светки, казалось, что чего-то не хватает. Но потом после долгих разговоров и чаепитий, когда каждое твое слово имело вес, становилось ясно, что здесь не хватало именно тебя.

Время живет в часах. У Светки стояли старинные остановившиеся часы, с интересным необычными узорами. И времени было, где спрятаться. Поэтому проходило оно незаметно.

- Если во всех окружающих ты видишь себя - словно вокруг зеркала - все становится одинаковым. От рутины можно спастись, только став другим. Но при этом вокруг все должно оставаться какое-то время неизменным. Остановись мгновенье, ты прекрасно. Все замерло, и красота дает тебе шанс.

Одиночество - это одно из немногих состояний, когда тебя могут понять. Но в этом состоянии сложнее признаться себе, что ты этого хочешь.

Люда пила чай и смотрела на картину на стене: случайный образ - кафе в центре большого города, но на тихой улице. Осень. Наверное, по всему городу море опавших листьев. И в кафе на полу тоже листья, но только совсем чуть-чуть. Посетителей совсем немного - несколько девушек, и дама постарше, но они как будто не знакомы друг другом. На картине много интересных деталей: на барной стойке бутылки со всего мира, некоторые в какой-то тине, словно со дна. Один из стульев, достаточно странный, совсем не похож на все остальные - витиеватая спинка, странные ножки, - словно какой-то душевнобольной посетитель принес его с собой и спрятался в подсобке, чтобы подглядывать за тем, кто захочет присесть на этот стул. Но стул стоит в гордом одиночестве, как будто ждет вас.

Но Светку всегда больше интересовал исписанный листок бумаги, прикрепленный к стене кафе. Буквы были маленькие, и толком ничего нельзя было разобрать, но Светка всегда говорила, что там художником что-то написано. Становилась на стул, брала в руки лупу и могла стоять так час, пытаясь что-то прочесть.

- Знаешь, Люда, проблема всех хороших идей в том, что время никого не жалеет, к тому же, чем больше о нем думаешь, тем меньше его становится. - Светка говорила это и с еще большим усердием вглядывалась в листок на картине.

"Я давно одна, у меня никого нет. Когда я иду по улице, мне кажется, что все на меня смотрят. Все будто следят за мной, и каждый мой шаг отражается в глазах встречных людей, и от этого мои шаги совсем не такие, какими они могли бы быть. Да и я совсем не такая.

В своей жизни я уже сделала, по крайней мере, одну большую ошибку. И от этого мне так плохо и одиноко.

Тот, кто победил в себе страх смерти, тот ее и заслуживает. Мне страшно и поэтому я не заслуживаю ее". - Надежда Александровна читала текст медленно и бесстрастно. На лице ее ничего не отражалось, словно она не читала, а шла по длинному коридору. - Чей это текст?

- Она такая одинокая, что даже мысли у нее одни - как бы сделать нам, что похуже. - Светка сидела за партой и зло шептала себе под нос. - Откуда у Вас это, Надежда Александровна?

- Текст лежал у меня на столе.

"Лежал на столе" - словно мысль о смерти.

В ночь перед экзаменом Люда почти совсем не спала. Только перед рассветом задремала:

"Господи, сделай так, чтобы я смогла доказать, что тебя никогда не было".

- Спи Люда. Не так страшно думать о плохом, как не мечтать о хорошем.

- Ну, что Людмила, берите билет! - Надежда Александровна смотрела в окно, пока Люда вытаскивала один из листков.

- Ну что там? Читайте!

- Надежда Александровна, на листке ничего нет! - Люда держала в руке чистый лист бумаги.

- Как нет? Не может такого быть! Это какая-то ошибка! - Надежда Александровна подошла и посмотрела, - Действительно - пустота.

"К чему это всё?"

- Люда, возьмите, другой билет. Читайте.

- Роль иллюзии бога в современном обществе, - Люда смотрела в листок, как Надежда Александровна смотрела две минуты назад в окно. Что там далеко-далеко?

- Готовьтесь.

- Бога нет, есть только иллюзия. И иллюзия эта такова, что лучше бы ... - голос у Люды немного дрожал.

- Люда, чего вы боитесь? Чем сильнее страх, тем меньшего, вы заслуживаете. Поэтому никогда ничего не бойтесь Людмила. Чем вы спокойнее, тем больше уверенности, а значит надежды.

В коридоре расплакался ребенок. Он кричал так сильно, что Светке пришлось занести плачущую девочку в аудиторию - к маме. Люда взяла ребенка на руки, Светка вышла. Люда хотела продолжить.

Но Надежда Александровна строго прервала: Люда, почему ты с ним?

- Не с кем оставить: бабушка заболела - Люда, качала девочку, но та все кричала.

- Идите, домой!

- Надежда Александровна, я готова отвечать. "Сейчас она успокоится".

- Идите домой Людмила. Давайте зачетку.

Люда протянула коричневую книжку. Надежда Александровна поставила "пять" и расписалась.

Люда вышла и села в коридоре на пол. Ребенок плакал.

Когда в аудитории никого не осталось, Надежда Александровна повернулась к окну и перекрестилась. Потом крикнула на всю аудиторию: "Следующий!".

Долго никто не заходил.

"Точно как дома".

Экзамен сдала только половина группы.

Вырос

Саня родился и вырос в Сибири. Когда уезжал учиться в мореходку, мать удивлялась: "чего тебя туда несет? Здесь что ли научиться чему-то нельзя?". Но Саня знал - если он не уедет, то ничего никогда толком не увидит... ни моря, ни свободы, ни... даже не знаю чего... А в море больше всего оказалось мест, куда ходить больше не хочется... а меньше всего - возможностей побыть одному... странно как-то даже: вроде, ты один в каюте, а весь экипаж примелькавшийся настолько помнишь, что, вроде, и нет... И как ни закрывайся - ты все равно на работе... То капитан что-то найти не может, то, наоборот: что-то такое найдет, что кажется - сам ты все потерял... и ни сейчас даже... а тогда - когда первый раз на море не с берега посмотрел... или когда первый раз в отведенную тебе каюту зашел... а там плакаты с китайскими (а может корейскими? японскими?) девушками висят... и никто не знает ни чьи это девушки, ни чьи это плакаты... "висят себе и висят, всегда висели! Что ты к ним прицепился?" словно в чужую жизнь попал... и если бы не улыбались эти девушки или одежды на них побольше бы было... или... в общем, чем больше девушки на плакатах тебя интересуют, тем меньше смысла в окончании рейса...

А когда не видишь смысла в окончании рейса, то нужно срочно отдохнуть... И так как-то раз Саня с боцманом в баре до ночи наотдыхались, что еле шли... Точнее - Саня боцмана еле нёс, потому что боцман совсем уставший и очень тяжелый был. А когда подошли к проходной (дело в нашем порту было), оказалось, что у боцмана все лицо почему-то разбито... Саню это обстоятельство весьма удивило: проходная, боцман, лицо в крови... подозрительно как-то! Да и боцман всего-то три раза упал, что даже для матросов - явная пыль! И, что интересно, портовская охрана как-то живо отреагировала, когда Саня попытался тихонько боцмана под мышкой на территорию порта пронести: "сейчас наряд вызывать будем!" А наряд - это на девушке хорошо, а когда он за тобой едет, то уже - не очень! Пришлось быстро ноги делать, а то попадешь в кутузку и всё - море на замок! А пока Саня ноги делал, боцман еще пару раз умудрился из рук вывалиться. Но Саня решил на этом внимание особо не заострять, а поехать в гостиницу - переждать немного. Так и сделал. Однако, на этот раз действовал хитрее. Боцмана перед входом спрятал - чтобы не шокировать публику. А пошел сначала сам. В связи с поздним временем вход в гостиницу был уже закрыт. Саня нажал на кнопку звонка. Вышла девушка-администратор. Симпатичная такая. Аккуратная. И тут уже нужно сказать, что Саня всегда разным девушкам нравился. А в этот раз даже и выхода другого не было - только включить всё обаяние, стараясь не дать вырваться наружу алкогольным парам:

- Девушка! А мне номер на некоторое время нужен!

- Нет проблем! Давайте Ваши документы, - девушка улыбнулась, а потом добавила, - я вам номер хороший выделю, сама все покажу!

- Вы знаете! Я немножко моряк..., - Саня замолчал на мгновение, а потом добавил шепотом: - и... не один.

Девушка несколько помрачнела: "У нас это как-то не принято... знаете - проверить могут!... но..."

- Да я заплачу сколько нужно! Тем более, номер-то всего на пару часов нужен!

- Ну, хорошо! Давайте! Только быстро!

И Саня пошел за боцманом. Но когда девушка-администратор увидела, как Саня тащит в гостиницу мужское тело, залитое кровью, она ни слова не говоря, захлопнула дверь прямо у Сани перед носом. От неожиданности даже боцман из рук вывалился:

- Ох, уж эта корабляцкая жизнь!

А потом Саня долго сидел на каких-то ступеньках в нескольких кварталах от гостиницы и смотрел - как боцман спит.

Боцману могли присниться самые разные вещи... А Саня хотел, чтобы боцмана побили в его боцманском сне. Просто совсем надоело таскать на себе в каждом порту эту скотину.

Натиск

События выдуманы.

Совпадения случайны.


Remember when you were young,

you shone like the sun...

Pink Floyd

Весь мир одинаков. Где бы ты ни оказался, либо ты не понимаешь как сюда попал, либо не знаешь зачем. Если тебе понятно и то и другое, скорее всего ты сильно пьян и пытаешься попасть домой, куда тебя никто не хочет пускать. Все значительные события повторяются, незначительные не прекращаются.

Когда я только начинал, один мэтр нашего безнадежного дела часто наставлял меня так:

- Если ситуация поддается контролю, ее нужно контролировать, - говорил он это обычно валяясь под столом в баре после хорошей дозы.

Этот человек меня многому научил.

- На пароходе не пей, все доводи до конца. Если расслабишься - что-то случится.

- Тяжело водиться с людьми, у которых нет чувства юмора: если захочется кого-то послать на х..., тебе не на кого будет рассчитывать.

- Одно из самого приятного - это возможность ждать. Когда от такой возможности тебе будет не по себе, вспомни - о чем мы тут говорили. Когда от возможности ждать тебя начнет тошнить, значит все хорошее уже позади. Плохое возможно - тоже.

У оперативников своя жизнь. Точнее - работа. Первое впечатление - интересные люди. Второе - жаль, что так получается.
Когда тебя будит телефонный звонок после двух часов сна, и ты обнаруживаешь, что эти два часа спал в маршрутке, три-четыре раза проехав на заднем сиденье от одной конечной до другой, значит ты один из них. И срочно нужно в порт.

- В нашей работе важно быть ровным, на что-то похожим. Нужно найти позицию, при которой можно отражать действительность. Быть плоским и чтобы позади у тебя была чернота. Как зеркало на стене. Короче, отражать придется многое.

Говорят, что опера тянут за собой неудачу. Но человека я ценю не по тому, что с ним случается, а по тому, как он со случившимся может бороться.

Когда я стал понимать: в чем заключается работа, мне стало странно какое множество всякой всячины нужно делать - происходящее с пароходом в порту напрямую связано с тобой. Ничего без тебя просто не происходит. Открытие границы, постановка к причалу, погрузка, кто-то напился, кто-то пропал. Куча документов. Все плохое случается ночью. Нервничаешь. Где все? Где всё?

Еще пароход. Еще. И еще.

- Если ты хотел бы ничего не чувствовать, значит, просто ты не можешь найти те чувства, которые хочешь испытывать.

- Нужно самому знать, где находятся тишина и покой. Если ты кого-то спросишь, сразу перестанет быть тихо. В словах покой не найдешь.

- Самая большая тяжесть - это когда ты можешь гораздо больше, чем нужно, - мэтр икал и просил налить еще пятьдесят.

- Если кажется, что все хорошо, значит где-то обязательно что-то очень плохо.

Прошло много лет. Я уже почти спал. Работа сделана. Граница закрыта. Судно скоро заберут. Лоцман. Буксиры. Один звонок : когда отошло от причала. И можно мысленно нарисовать еще одну звезду на стене в темном подвале судьбы.

- У меня умирает человек, - голос капитана близко-близко. Словно не из телефона, а прямо в комнате. Голос похожий на взгляд: будто кто-то стоит и смотрит на тебя сверху.

- Что?! - Я уже почти в боевом.

- Очень-очень плохо. - Страх побежал по проводам, сложил все телефонные номера, которые встретил, и получил двести. Груз этой цифры лег в цинковый ящик, который появляется в воображении гораздо быстрее, чем реанимационная машина в нужном месте.

- Что с ним?

- Колика. Шок.

Я лихорадочно стал вспоминать: куда я зашвырнул штаны.

- Очень-очень плохо. Что мне делать?

- Ждать.

План: водила, пограничники, таможня, реанимация.

Водила спал.

- Пил? - номер я набрал практически за секунду.

- Что? Нет.

- Подъем! Теряем маримана на закрытом. - Я подумал, что везет (сотка после отправки практически у всех обычная доза).

- Что? На том, который ушел?!

- Куда ушел? Еще у причала. Ноги дядя. Ноги! Сколько тебе нужно чтобы быть у меня?

- Минут двадцать. А как мы его заберем? Граница закрыта, да?

- Давай, скорее.

- У нас все как обычно.

Десять минут ушло на согласование с пограничниками и таможней. Добро получил быстро - никто двухсотого оформлять не хотел.

Штаны я найти не мог. Обыскал всю комнату. Были какие-то шорты - дырявые и, по-моему, не мои.

Реанимационная бригада дежурила прямо в порту. Спуститься к причалу дело трех минут. Я позвонил, трубку взяла сестра:

- На судне на 7 причале умирает человек. Колика. Сильный болевой шок. Судно с закрытой границей. У трапа стоит часовой, он в курсе. Вас пропустят.

- Хорошо. Позвоните врачу - 7030. Я в соседнем кабинете. - Голос не сонный. Значит либо только был вызов, либо молодая и еще ответственная.

Звоню врачу.

- Да, - Если не можешь представить по голосу, какой человек с тобой говорит, значит либо тебе все равно, либо ему.

- На судне на 7 причале умирает человек. Колика. Сильный болевой шок.

- Ну, и что? Он работник порта?

- Нет, конечно, - моряк.

- Я к нему не имею никакого отношения. У меня в технологической карте написано, что я обслуживаю только работников порта.

- Ну, и теперь он умрет?

- Вызывайте обычную скорую, не портовскую.

- Так пока она приедет... И ее никто в порт не пустит! Это же посторонняя машина!

- Везите его на своей.

- Я приеду через минут пятьдесят. У меня ничего нет. Ни лекарств. Ничего. Он умрет у меня в машине.

- Ничем не могу помочь, - гудки в трубке.

- Рано или поздно ты окажешься в ситуации, в которой ничего нельзя будет сделать, ничего изменить. И тогда нужно будет найти в себе силы, чтобы смириться. Но если не сможешь найти - еще поборись.

Я перезвонил медсестре. У женщины всегда больше эмоций. Чем глубже ты чувствуешь, тем больше шансов, чтобы кто-то жил дольше.

- Я говорил с врачом. Он отказался ехать.

- Почему?

"Потому что, если всё справедливо, такой человек как я никому не нужен. Впрочем, если всё несправедливо, я тоже, наверно, не нужен совсем никому. В общем, как ни крути.

"Действия нужны тем, кто еще не определился какой мир: хороший или плохой. Т.е. еще не знает, что многие действия бесполезны".

- Потому что он нарушает закон.

- Какой закон? - Я почувствовал, что девушка напряглась.

"Я чувствую, значит - я сильнее".

- Он говорит, что по техкарте, он не обязан обслуживать моряков, но есть такой закон "неоказание помощи". Уголовное преступление. И свою карту он засунет себе не будем говорить куда. Вас, конечно, тоже привлекут. Ну, так, прицепом. Основной срок получит врач.

- Как?

- Вы медицинский работник. Вы обязаны оказать помощь.

Я положил трубку. И набрал врача.

- А это опять ты. Я же ясно сказал: никуда не поеду, - гудки в трубке.

Я вздохнул глубоко, набрал номер еще раз. Выпалил, стараясь говорить как можно быстрее:

- Док, послушай, что тебе скажет старый читатель уголовно-процессуального. Есть такой закон "неоказание помощи". Если человек умрет - ты сядешь. Отвечаю.

- Что ты меня пугаешь?

- Я тебе говорю, как будет. А будешь ты сидеть! Сидеть.

И я положил трубку.

Нужно дать событиям развиться. Все идет лучше, когда не требует внешнего.

Я представляю, как девушка нервничает. Бежит по коридору к врачу и начинает его накручивать. Я слышу, как стучит ее сердце. Волнение передается.

Звонит капитан. Он нервничает тоже: "Как дела? Когда будет врач?"

Я не знаю будет ли он вообще и говорю: "Через семь минут". (Чем точнее скажешь, тем больше у всех уверенности в происходящем. А на борту сейчас нужно только держаться). Держаться!

Я звоню по телефону медсестры. Она не берет трубку. Все правильно - она у врача. Еще терпения. ................

Звонить!

- Док, ты еще у себя? - В моем голосе весь натиск. Все чему меня когда-то учили.

- Я не могу подняться на судно, граница закрыта.

- Все согласовано. Нужен только ты.

- Без тебя я не поднимусь!

- Я уже еду. Если он умрет, ты - сядешь.

И я положил трубку.

- Командир, мы его успеем снять? - Водила спрашивает меня. Мы летим по ночному шоссе.

- Успеем мы или нет, знает тот, кому не важно сколько усилий будет потрачено на достижение результата.

- Т.е. это знают все. Ну, кроме нас.

- Или никто, кроме нас. Или только мы. Как посмотреть... Но если ты сильнее надавишь на газ, об этом точно буду знать я.

И мы полетели.

Я представляю страх как море пустых вагонов, которые ночью несет тепловоз. Порожняк катится сквозь полосу отчуждения. Стучат колеса.

Пустота среди пустоты.

Я набрал два номера. Ни врач, ни сестра не отвечали. Значит, все хорошо. Когда подъехали, у борта - реанимация.
Я крикнул часовому: "наверх" и побежал по трапу. Он посмотрел на мои дурацкие шорты. Открыл рот.

Но я уже был в надстройке.

Доктор оказался маленьким и сжатым. Я всеми силами собрался и стал просить у него прощения. Теперь важно, чтобы врач был спокоен. Только страх должен стать мертвым.
- Ха, пугать он меня вздумал. Ха-ха. Моряка в больницу срочно надо. Судом он меня запугивает. Видали мы таких!

Включенная сирена освещала округу своим странным светом. Тишина ночного шоссе умирала. Но большая скорость старалась ее воскресить, и тишина оживала где-то за нашими спинами и надеялась, что мы не вернемся.
...не вернемся... не вернемся...

Две машины летели одна за другой. Потом было приемное отделение. Ободранные стены. В аду, наверное, лучше.

- Довезли.

Пока оформляли, я задремал на скамейке. Меня разбудила врач:

- Сейчас мы Вас возьмем. Что у Вас? Сильно плохо? Там разберемся с тяжелым - и сразу Вас. - Женщина лет сорока уже слушала мое сердце. Я чувствовал холодный фонендоскоп у себя на груди.

- Доктор я не больной.

- А кто Вы такой?

- Я? ... Сопровождающий.

- Куда, интересно, вы сопровождаете? - Доктор оглядела меня с ног до головы, пожала плечами. - Странно. - Потом повернулась - уходить. Сделала несколько шагов, и, остановившись: "А вы видели...? - но не закончила. Ушла.

Я закрыл глаза, стараясь ни о чем не думать. Изо всех сил пытаясь не слушать звуки удаляющихся шагов, потому что когда ты внимательно слушаешь то, что уходит, кажется, что ты остаешься один.

- Чтобы встретить попутный ветер, нужно выйти далеко в море. Лучше всего это знают те, кто теперь в море не ходит, а остается на берегу.

Пустота среди пустоты.

Боже, сделай так, чтобы туда, где есть тьма, я приносил свет.

Nobody knows where you are, how near or how far.

Через некоторое время я встал и вышел из приемного отделения.

Проходи

События выдуманы. Совпадения случайны.

В порту тетю Галю знают все. Любой работник, будь-то докер или начальник погрузочного района, безошибочно скажет - когда у тети Гали смена, на какой проходной она осуществляет контрольно-пропускной режим, и сколько времени осталось до окончания ее вахты. Причиной такого внимания является не столько то, что тетю Галю - как работника охраны порта - практически каждый день все видят на проходной, а сколько то, что многим видеть тетю Галю давно не хочется.

У тети Гали никогда не было ни выговоров, ни взысканий, ни один посторонний не проник в порт на ее вахте.

Пограничники запускали учебных нарушителей, приклеивали фальшивые усы и бороды, меняли в пропуске фото и почти неделю "учебный" заходил в порт по пропуску с фотографией пограничной собаки, пока не столкнулся с тетей Галей и был задержан. В общем, сплошное расстройство...

Но подлинная известность пришла к Галине, когда она не пустила мужа-докера в порт, по причине того, что он забыл дома пропуск. Сначала не попавшего на смену докера хотели уволить, но потом пожалели: у него и так горе дома... Зачем ему еще добавлять?!

И по сути никто не удивился, когда на территорию порта не был пущен начальник порта на служебной машине. Тетя Галя грозно спросила:

- Пропуск!

- Я начальник порта!!! - удивился начальник порта.

- Я вижу. Предъявите пропуск!

- Я тут даю распоряжения - как кто заходит и по каким документам!!!

- Вот сделаете новые инструкции - как что делать, будем тогда исполнять! А пока - либо пропуск, либо - я ничего не знаю!

И поехал начальник порта на служебной машине за своим пропуском. А что тут скажешь? - распоряжения начальника в порту закон!

Хотя некоторым не нравится такое ревностное отношение к делу.

Ну, а мне, например, весело, когда тетя Галя на смене - даю ей пропуск в полиэтиленовой прозрачной пленке, а она мне: "достаньте пропуск!"

Я: "зачем? И так же все видно!"

Тетя Галя: "А мне запрещено сквозь пленку смотреть!!!"

А еще помню - заезжаем в порт на микроавтобусе. А тетя Галя: "предъявите к осмотру багажник!" Всё по правилам. Возразить нечего: нужно багажник при въезде-выезде предъявлять. Только вот багажника в микроавтобусе нет. Вот и стоим арестованные до выяснения: либо какая инструкция поступит, либо багажник появится.

А вот еще такое было: едем в порт на японской машине, руль - справа. (А когда в порт заезжаешь, у водителя пропуск на машину должен быть). Я впереди сижу, на пассажирском сиденье. Тетя Галя смотрит в мой пропуск и говорит: "вы не можете в порт заехать!"

Я (уже улыбаюсь): "А почему?"

Тетя Галя: "Я не вижу у вас отметки о праве въезда этой машины!"

Я (проводя ладонями по гладкой торпеде): "А где вы видите у меня руль???"

А еще нужно сказать, что не мне одному весело. Поэтому, наверно, такая история приключилась:

Заехал докер на запорожце в порт. Через некоторое время тетя Галя на вахту заступила. К ней какой-то мужик подошел и говорит, что по его сведениям из порта скоро будут мотор ворованный вывозить. Тетя Галя информацию к сведению приняла, напряглась. Тщательно всех проверяет. А тут докер на запорожце выезжает.

Тетя Галя: "Багажник к осмотру!"

Докер вышел из машины, вперед пошел - открывать. А тетя Галя: "Куда? Сзади открывайте!" Ну, сзади, так сзади: открыл капот, а там - мотор! Стоял потом докер вместе со своим запорожцем арестованный, матерился. А работники порта рядом стояли (пока не арестованные) и смеялись.

Такие дела.

Кто - веселится, а кто - жалобы на тетю Галю "рисует" разные. И ругается. А она все равно работает. Говорят: "с тетей Галей порт на замке!"

И это правда.

С охраной не забалуешь.

Вот недавно пытаюсь в порт зайти, и пропуск найти никак не могу... говорю: "сейчас, сейчас покажу!"

А мне - охранница симпатичная, молодая: "Показывать жене будешь, а пропуск у нас предъявляют!"

Остановил я свои поиски, смотрю на нее и думаю: хороший у нас порт, добрый.

А вы что думаете, а?

Танго

И тонут в молчании два тела,

все туже сводимые болью, похожей на душу.


Х.Л. Борхес

Что мы знаем об Аргентине? Борхес? Великие водопады? Гаучо? Буэнос-Айрес? "Аргентина-Ямайка пять ноль"? Что еще? По-моему что-то забыл... Вообще, говорят, что человек ничего не забывает, а если не может сразу вспомнить, то есть в этом какой-то смысл. Наверное, самое важное нельзя запомнить, а нужно каждый раз выдумывать заново. А то, что как кажется нельзя забыть, часто просто нет сил вспоминать.

А еще бывает - услышишь какой-то мотив, что-то неземное, фатальное, поражающее глубоко. И, вроде, помнишь его, а, вроде, и нет. Так звучит что-то фоном, а ни воспроизвести, ни понять, ни повторить. Прекрасное-то не повторяется... А самую последнюю музыку, вообще, скорее всего, услышать нельзя. А вот визг тормозов на утренней мокрой дороге неизвестная девочка все же услышала. Вова хорошо запомнил каждую деталь ее испуганного лица, каждую черточку... а вот как девочка выскочила на дорогу, как он начал тормозить, как машина влетела в дерево Вова потом не мог вспомнить. Вова не мог вспомнить - как он долго смотрел на свои руки, как вытаскивали его отца из разбитой машины. У Вовы осталась в памяти только тишина, тишина после сильного удара, которая была настолько глубокой и полной, что казалось: ничего не может больше произойти. В такую тишину можно только услышать как бьется сердце... А еще можно услышать как оно останавливается. Словно вот только шел дождь... мгновение... и все кончилось... только чувствуешь, что где-то на далеком дереве капля висит на листе, но почему-то не может сорваться... и Вова не мог сорваться... не мог закричать... ни тогда, ни потом... Тишина.

После этого случая Вова перестал различать музыку - не понимал: слышал он ее до этого или нет... точнее - мог сказать, что вот эта мелодия, вроде, похожа... а та ли она... или не та... просто всё как-то не то стало...

Когда аварию расследовали, эксперты определили, что Вова все правильно делал... просто девочка прямо под колеса выскочила... было бы пространства больше или времени... или ... но это все так... девочка жива осталась, отец - нет, а Вова уехал. Далеко-далеко. В Аргентину. Почему в Аргентину? Может просто потому, что не знал о ней ничего... А не знать - это почти что не помнить...

Когда самолет взлетал, у Вовы наручные часы остановились. Они с аварии разбитые были, но шли... а как от земли оторвались, так и стали...

Вова думал: "будет отец сниться" ... а снился дождь... только капли почему-то без шума падали... и было их страшно много... Вова просыпался весь мокрый... и если за окном шел ливень, то сразу легче становилось... будто бы легче... а если дождя не было, то становилось еще мучительней от жары...

Через некоторое время Вова устроился на работу. Наверное, повезло. И как-то в перерыв Вова проходил мимо клуба. И почему-то зашел. И долго стоял и смотрел - как танцуют. А потом Вове улыбнулась девушка, словно говоря: "почему ты стоишь?" А Вова смотрел на нее и мучительно вспоминал: кого же эти черты напоминают. А когда Вова уходил, девушка улыбнулась еще раз, и Вове захотелось вернуться. И он вернулся туда, откуда приехал, наверное, потому, что об Аргентине уже кое-что знал.

А сейчас Вову можно встретить на улице. Теперь его все зовут Аргентина. Он всё носит на руке разбитые часы. И если Вову спросить: почему ты носишь эти часы, он ответит: "у каждого время течет по-своему..." и добавит: "ничего нельзя сделать, когда время течет именно так..."

Три рассказа

Странной О.

Предисловие

Как-то раз я звонил одной девушке из телефонной будки. Погода была прескверная - ветер и снег. Рядом находилась трамвайная остановка, на которой никого не было. В трубке слышался спокойный голос. Я грел стекло своим дыханием, пытаясь понять: что же у меня все-таки в жизни хорошего. Пытаясь сообразить: почему все именно так.

Этот день мне очень запомнился. И мне хочется о нем что-нибудь написать. Но пересказывать все что было мне не с руки. Поэтому я сейчас придумаю кое-что похожее. Так мы выдумываем черты характера людей, которых мы очень любим.

1

О любви

...Я держал за руку эту девушку, и мне совсем не казалось, что она слишком хороша для меня. Я просто смотрел как в ее голубых глазах отражался уезжающий прочь автобус - последний автобус, на котором я мог уехать домой. По всему городу давно зажглись фонари и наша встреча должна была скоро кончиться, но у девушки была такая теплая рука, что невозможно было представить себе конец этой истории. Можно было только повторять про себя, что у меня никогда не было такой симпатичной девушки.

Не было. И, наверно, не будет.

А справа и слева так ненастояще мерцали неоновые огни, что когда мы расстались, наше расставание тоже показалось мне ненастоящим. И только удаляющаяся фигурка девушки своей очаровательной походкой смогла вернуть меня к действительности. Я двинулся прочь, думая о том, как можно пошевелить рукой, если не знать, что при этом можешь коснуться другой руки - тонкой и теплой.

А на следующее утро я водил пальцами по стеклу. Водил бездумно и размеренно, будто мешал ложечкой чай. Стекло было холодным, а я никак не мог вспомнить телефонный номер, который еще вчера знал лучше, чем дорогу домой. Но это было вчера, а сегодня мне приходилось успокаивать себя тем, что, быть может, этот номер ничего и не значил. Просто девушка назвала мне первые попавшиеся цифры, чтобы больше не видеть меня. Я говорил себе так, но я не верил в это. Я не верил в это даже когда увидел отражение своего не очень привлекательного лица в живописной витрине. Даже когда понял, что номер мне не вспомнить - ни завтра, ни послезавтра.

Вообще никогда.

И у меня было не очень хорошо на душе, когда я зашел к другу, в надежде что-то узнать об этой девушке. Он, конечно, ничего не знал. Мы выпили. И я пошел дальше, слушая будто музыку звуки своих шагов, бормоча себе под нос какие-то цифры.

В тот день я очень много ходил по друзьям и знакомым. И когда наступил вечер я чувствовал себя уставшим и никому не нужным, быть может потому, что мне было некуда больше идти. Оставалось только одно, последнее, место. И, скрепив сердце, я пошел, почти совсем не надеясь что-либо разузнать. И действительно, знакомая, у которой я оказался, ничего не смогла мне сказать по этому поводу. Она просто улыбнулась и поправила волосы правой рукой.

Автобусы уже не ходили, и то что я могу переночевать у этой знакомой девушки было понятно без слов. Я остался, безнадежно махнув на все рукой, и всю ночь мне представлялся телефонный автомат, по которому почему-то никто не звонит. А еще мне виделся белый лист, на котором я мог бы написать номер, но почему-то это не сделал.

2

О надежде

Саша лежал на диване и ждал звонка. Возле него на столике валялись лекарства, термометр. Длинная багровая тень от шкафа неумолимо надвигалась на больного, напоминая ртутный столбик.

Время от времени Саша думал о том, что, наверное, у его девушки сегодня куча дел на работе, а телефон там сломался. И чтобы позвонить нужно идти через всю площадь - за пять минут не дойдешь. Но девушку не отпускают, и она перебирает всякие разные бумаги и ей нудно, нудно, нудно. У нее жутко болит голова. Но она что-то придумает. Нужно только не ждать каждую секунду звонка и не заснуть, чтобы не пропустить, когда телефон зазвонит.

Саша закрыл глаза и представил себе, что его девушка бежит через площадь. Ветер треплет ее платье, развивает волосы. Прохожие засматриваются на нее, задумчиво протирают свои запылившиеся очки. У девушки в руке роза. Кажется, звонит телефон.

Саша приходит в себя, берет трубку. Оттуда слышен такой длинный и напряженный гудок, что кажется: что-то сейчас разорвется. Сейчас что-то произойдет.

Но все замерло в комнате. Телефон теряется в наступающих летних сумерках. Подражая зуммеру, гудит в голове беспокойная тишина.

3

О телефоне

Витя работал на телефонной станции. Когда на работе было нечего делать, он ловил тараканов, привязывал их за головы к нитке, и про себя называл беспомощно повисшие трупы декабристами. Этот-де - Пестель, а этот - Муравьев-Апостол.

Еще Витя увлекался рисунками - рисовал на стенах всяких жуков страшно похожих то на начальника станции, то на голых женщин. За это начальник считал его моральным уродом и говорил, что нормальный человек рисовать такие гадости не будет.

Из-за ссор с начальством Вите частенько приходилось работать по праздникам и выходным, но его это трогало мало, потому что дома у него тоже была куча рисунков, и под потолком были развешаны декабристы, очень похожие на станционных.

Если б у Вити была девушка, то он, может быть, пытался бы вырваться. И материл бы трехэтажным эту грязную станцию, когда всем давали премию, а ему нет. А так было даже интересно угадывать кто настучит на него завтра, а кто через две недели. Быть может, на днях в кабинет к начальнику побежит Слепедяев, о котором Витя сказал, что у него оба глаза левые. А возможно, - постоянно обиженная плоскогрудая Софочка, которая в каждой нарисованной на стене голой женщине с большим бюстом почему-то признает себя и оскорбляется. А быть может и еще кто. Это не важно. Вот только плохо, если декабристы переведутся.

Так и работал Витя, пока в один высокоторжественный праздник в клубе не зажглись огни, и не начался праздничный вечер. Как обычно выступала местная самодеятельность: обкуренный сторож наяривал на балалайке, начальник рассказывал об очевидных успехах телефонов и телефоностроения, Слепедяев лежал пьяный в последнем ряду, выставив голую ногу на всеобщее обозрение. Витя тоже по своему отмечал праздник - он уже закрыл в мужском туалете тетю Машу, уже написал пламенное письмо в ЦК с просьбой положить начальника к ненормальным. Но кульминацией явилось переодевание и вывод на сцену Слепедяева в нижнем женском белье. Слепедяев долго не хотел одеваться и бормотал, что жена его за эти номера убьет, но попав на подмостки, гордо шел на четвереньках. Шел так, чтобы все видели и знали, что может обычный работник ...надцатой АТС.

А в зале всем было весело. Люди падали с кресел от смеха. Кричали "бис". Один только начальник вроде бы был недоволен. Он, может быть, простил бы Вите эту выходку, но вывод Слепедяева повторялся на каждом празднике вот уже два с половиной года. Вот поэтому-то Витя и писал на следующий день заявление по собственному. Телефонная станция оставалась где-то в прошлом, а в настоящем оказывалась маленькая темная комнатка, где печаль такая же большая как чужой большой дом.

Хотя все может быть было бы ничего, но каждый вечер мать плакала и умоляла попросить прощения у начальника. На станции зарплата хорошая, люди хорошие. Ну, куда ты пойдешь?! Пожалей ты меня!

И себя пожалей тоже.

А Витя не хотел никуда идти. Ему было только немного жаль, что рисунки больше не получались такими как раньше. А еще очень хотелось, чтобы побольше ходило людей за мутным, будто заснувшим, окном.