НАСТОЯЩЕЕ современная русская литература

В двух словах о трех буквах

Я одинок. Мне очень плохо. Если б вам хоть немного намекнули, что делается у меня в голове, вы не стали бы читать этот рассказ, а пошли бы в кафе, где я работаю и заказали бы себе кофе и булочку, но только чтобы кофе был обязательно со взбитыми сливками. Так для вас было бы намного спокойней. Я бы бегал со шваброй взад и вперед, изо всех сил стараясь подсчитать сколько раз сегодня на меня кричала начальница, а вы качали бы головой и думали про себя: "бедный уродливый мальчик, я обязательно дам ему сколько-нибудь на чай".

Но дело в том, что сейчас вы не знаете что во мне творится, поэтому не ходите в наше кафе: там никогда не бывает свежих булочек, и кофе варят так, что он после варки становится похож на чай. И когда посетители пробуют этот напиток, я им кажусь еще уродливее. В общем, обидно за заведение. Не ходите туда, прошу вас.

Лучше я расскажу вам, что иногда по ночам у меня не бывает кошмаров, и тогда я мечтаю купить себе бинокль, чтобы высмотреть за сколько времени мой сосед расстегивает лифчик у своей жены. Должен сказать вам, что я не какой-нибудь там извращенец. Я честно спрашивал у соседа об этом несколько раз. А он сказал мне, что я больной. А я совсем не больной, просто в голове у меня прочно засели три буквы, и иногда мне хочется взять пистолет и выстрелить в них, но я не думаю что они могут исчезнуть из-за каких-то там пуль, так они давят на голову. А еще, когда мне становится совсем плохо, все окружающие превращаются в эти буквы, меняются все предметы и только зеркала внимательно разглядывают меня, будто стараясь запомнить мое лицо.

Но должен сказать вам, что это состояние продолжается не очень долго. Через некоторое время мне становится лучше и тогда мне на пути попадаются еле горящие фонари, потому что я иду задумавшись по вечернему городу, зная что в округе темень и почти никто не сможет разглядеть в ней меня. И тогда можно украдкой написать на скрытой мраком стене мучащие меня три буквы, как бы жалуясь всем на постигшую меня судьбу. Можно сказать три слова милой, спешащей куда-то девушке, а потом так долго смотреть ей вслед, что окружающим может показаться, что я сейчас сорвусь с места и догоню ее, чтобы, закрывши глаза, целовать ее мягкие сладкие губы.

А на следующий день я опять буду видеть всех работников нашего кафе, среди которых нет ни одного мужчины. Буду так же подходить к какой-нибудь милой официантке, тупо смотря в сторону. Буду так же просить, чтобы она помогла мне справиться с моими буквами или же хоть немного поговорила об этом со мной.

И она, как многие другие, опять скажет мне что занята, что у нее и без меня хватает проблем. И вообще, моё дело мыть пол. А я подумаю, что вечером в моей комнате опять будет слышен вальс, доносящийся из ближайшего дансинга. А еще я подумаю, что это я больше не буду просить ни у кого помощи, потому что я обычный уборщик, потому что никто не догадается как больно носить эти три буквы в моей голове, потому что я больше всего на свете боюсь еще одного отказа.

А сейчас я пойду и разобью вдребезги кафе, где я работаю каждый день!

Разобью с.улья! М.б.ль! Поломаю свою швабру! По.ому ч.о мн. .адо.ли э.и .ри буквы! По.ому ч.о я ..навижу э.о каф.! Я ..авижу д.вуш.к, приходящих .да посмо.р..ь на м.ня! Прошу,.. ходи.. в наш. каф.. Умоляю вас, .. говорит. своим близким … .икогда.

Вот

Я столько знаю о поражениях, что не представляю себе - как могу победить.

Что бы ни случилось, всегда что-нибудь остается: записи ровным почерком, боль, воспоминания. Восторженные крики - "привет"! Фраза: "все будет хорошо!" Личные вещи.

Тишина утреннего шоссе гораздо реальней, чем я. Потому что всё запросто нарушаемое реально.

Я никому не нужен, пока ничего не случилось. Поэтому я занимаюсь тем, что придаю смысл бессмысленному. Делаю вид, что спасаю кого-то. Для нужного эффекта у меня есть белый халат, машина с красным крестом, санитар, кардиостимулятор.

А сейчас мы летим с включенной сиреной. Спускаются сумерки. Перед нами свободная встречная полоса. Нужно успеть! Очень нужно успеть! Потому что если ближайший магазин закроют, то нормальное пиво можно будет купить только черт знает где.

Пока мы едем, я вспоминаю девочку, у которой остановилось сердце. Она лежала посреди дороги, и я еще подумал: как-то глупо она лежит. Неправдоподобно. Знаете как в цирке собачки, сказали им - умри, и собачки валяются на арене, а клоуны выглядывают из-за кулис - всё равно выходить через пять минут, а тут еще посмотреть чего можно.
Говорят я эту девочку спас. Ее мама приходила ко мне два раза. Плакала. А закрылся и слушал, что она говорит через дверь. Так гораздо больше шансов, что я смогу поверить в происходящее.

А чтобы действительно поверить в происходящее, нужно быть уверенным в том, что ты можешь что-то в нем изменить.

А я уже давно не могу ничего поменять. Я просто делаю вид, что спасаю людей. И они почему-то не умирают.

У

Не знаю как у вас, а у нас в городе полно уникалов. Без приключений даже семечек у бабушек нельзя купить. Вечно услышишь что-то такое - от чего смысл жизни откроется. А буквально через пять минут после этого случится эдакое нечто, и уже не будешь знать, что с этим смыслом делать. Нашим даже в Кандалакше в стройотряде сказали: "будете много шутить, заставим вас рыть четырёхквадратную яму, размером куб на куб в вечной мерзлоте!" А станешь объяснять, что мы это серьезно, сразу: "круглое носить! квадратное катать!" В общем, сколько волка не корми, а слона всё равно будет больше. Или - у слона… хотя это уже совершенно детали.

А вот Марьян - чем не уникал? Или кореш его - Фурта? Веселые же люди! Медицинские! Если напьются до творческого состояния, то индивидуального подхода требуют. Вот, например, к Марьяну, когда он пьяный, нельзя в костюме и в галстуке подходить. Скажет: "ты что мальчик пришёл стишки нам тут почитать? Вот такой вот чистенький, бритенький и стишки, да? Вот сейчас станешь на табуреточку и начнёшь? А где твоя табуретка?" И если есть в округе табуретка, то человеку в костюме тоскливо совсем приходится: "где табуретка-то твоя? А? А вот твоя табуретка!" В общем, любит Марьян людей полечить. Но активно, совсем на себя не похоже, лечит только когда пьяный увидит при галстуке кого. А пока Марьян попавшийся под руку прилично одетый народ табуреткой лечит, пьяный Фурта начинает плакать… А потом берет мальчика маленького какого-нибудь, какого найдёт, отведет его в угол - и давай, рыдая, ему говорить: "знаешь, мальчик! а ведь я педиатр!"

А потом когда первая часть марлезонского балета подходит к концу, идут Марьян с Фуртой к девчонкам в реанимацию… Поболтать. Ну, понятно, водку берут. Закуску. И до того забалтываются, что пойти потом никуда не могут. А девчонкам-то что… они, ведь, тоже медицинские. Возьмут и положат Марьяна с Фуртой в реанимационную палату. Правда, один раз казус случился: с утра главных врачей понавалило, а Марьяна с Фуртой ещё ветром судьбы из реанимации не унесло. Ну, и зашли главные в палату, а там пьяные валяются. Главные как увидели, да как разорутся: "Вы что девочки!!! Совсем с ума посходили!!! Почему у вас больные без капельниц? Почему без подключичек???" А девчонки-то за работу держатся! Сразу Марьяну с Фуртой - и подключички, и пару капельниц для верности и бодрости! Сработали девчонки быстро - потому как еле в реанимацию попали… в смысле - устроились. А до того ходили и просили всех: "Возьмите нас! Денег нет совсем! А мы больных лечить хотим!" А так как, пока денег нет, кто что хочет и может давно уже никого не волнует, ходили девчонки долго. Пока в морг не забрели. Забрели и говорят: "Возьмите нас! В хорошем смысле этого слова!"

А им в морге и отвечают: "Кем же мы вас возьмем, девочки? Места у нас только для пациентов остались"

А девочки и сказали: "Да хоть кем! Да хоть сторожами!"

А им в ответ: "Какими сторожами? Наши пациенты не убегут!"

Смеялись все долго. А потом позвонил патологоанатом один своему корешу - за девчонок попросил. Так с реанимацией и сложилось всё. А с реанимацией у разных людей по-разному складывается. Тут вера в себя и самоотдача важны. И смысл жизни там быстрее понимается, потому как время там не течет медленно. Поэтому и учишься многому сразу.

А недавно я такую картину наблюдал: едет по дороге мерседес последней модели со скоростью 40 км/ч. А сзади - куча машин. И не обгоняет никто. А в мерсе только девочка - молоденькая совсем - за рулём. А весь мерседес буквами "у" облеплен. Чтобы видели - что тренируется человек. Для того и машину купили. А пока мерседес мимо проезжал, я четырнадцать букв "у" насчитал. В общем, весельчак машину девочке этой оформил. Не иначе.

Я к чему веду?! Просто непостижимым образом в мире связано всё. А наших уникалов где сейчас только нет. И поэтому многим теперь не грустно.

Скоро

Менее точные воспоминания менее лживы. Все неприятное я стараюсь помнить плохо. Причем, слово "плохо" здесь является ключевым. Чтобы стало немного легче нужно добраться до дома и выпить транквилизатор. Можно запить его пивом и бросить пустую банку посреди комнаты. Бесполезные попытки заполнить пустоту только увеличивают ее…

Если помнить все четко, жизнь может превратиться в сплошное враньё…

Уходя от действительности, словно возвращаешься к настоящему. Иногда превратившееся в настоящее прошлое становится миражом.

Туман на пустынной дороге.

- Кто-то есть дома?! - на самом деле я спрашиваю это сам у себя. И дело тут не столько в известной фразе, по поводу которой кому-то еще шутить и шутить, а в том - что любой вопрос тишине заставляет ее проснуться.

Я начинаю представлять спину девушки, лежащей рядом со мной в постели. Смотрю на грязный пол… Если тишине есть что сказать тебе, значит дела твои плохи. Так как самые опасные разговоры - разговоры с самим собой.

И потому сегодня я рисковал, спрашивая себя виноват ли я в случившемся или нет. Повторял и по дороге домой, и глядя на пустую банку посреди комнаты: я сделал все что мог, я никто, я просто "скорая помощь"…

Мое дело, по сути, сводится к тому, чтобы приехать и объяснить всем, что у меня совсем нет лекарств. Почти совсем. Я могу только погладить больного по голове, надеясь, что по отношению ко мне никто не сделает то же самое. Но я всегда начинаю что-то делать с уверенным видом, какой-то укол, который совершенно не нужен и по всем учебникам не может помочь… Но почему-то помогает. Боже мой, как много людей спасает враньё…

- Ну что ты. Успокойся. Все будет хорошо. - я старался забыть обо всем, потому что когда все помнишь, сделать что-то полезное практически нельзя… Сказал сестре использовать все запасы. И мы полетели в больницу, где от нашего тяжелого будут отмахиваться руками и ногами…

Всегда когда я еду в нашей старой разваливающейся машине скорой, мне кажется, что я давно уже умер… Как я могу кого-то спасти, если меня самого практически нет…

- Зачем ты это все делаешь? - Когда жена от меня уходила, она как будто спрашивала меня, почему она так поступает.

- Это не имеет значения, потому что ты все равно уходишь…, - я сказал так, потому что уже знал, что все рано или поздно всё равно уйдут…

- Давайте, ребятки, помогите чуток, - я вытаскивал вместе с санитарами носилки.

Приемный покой. Чья-то кровь на полу. Я, сразу не заметив, наступаю в лужу, и за мной начинает тянуться красный след. Я оборачиваюсь, замечаю и странное ощущение - будто по снегу босиком прошел - холодно как-то…

Больной умер через десять часов в реанимации.

Каждый делает то, что он может.

А я ничего не могу.

У меня хватает сил только на то, чтобы остаться совсем одному. Смотреть в потолок и курить сигарету за сигаретой.

Свои
(цикл "окна соседнего дома")

Может сотни свеч
Может три свечи…
Цветаева

Завораживающие огни большого города - это, по сути, свет чужих окон. Наверное, нет горожанина, который хотя бы раз не сказал - "красиво!", глядя на вечерние кварталы издалека… Для некоторых эта освещаемая изнутри красота принимает форму неудовлетворенного любопытства, за которым (как за шторой) следует образ симпатичной соседки… И тогда - как в детстве - хочется крикнуть: не надо гасить свет! В таких случаях, как никогда, понимаешь, что все прекрасное лучше видно из темноты, которая скрывает тебя, уча зрачок воспринимать свет. Единственное светящееся окно напоминает безнадежность, перешедшего на "мигающий желтый" ночного светофора… Вроде, все пути теперь открыты, а на самом деле просто поздно…

Теперь часто вспоминаю, как я с замиранием сердца проходил мимо окон одноклассницы, боясь взглянуть вверх… Было страшно представить, что будет, если я подниму голову, а она посмотрит сверху в этот момент… Ей все станет ясно… С тех пор, как одноклассницу сбила машина, ходить мимо этих окон для меня ритуал… Ритуал настоящий, потому что я о нем никому не рассказываю…

Знаете, иногда единственный способ узнать, что жизнь продолжается - это понять, что все изменилось… Что все, чем ты раньше жил, теперь не имеет значения… Т.е. лучше всего замечаешь, что жизнь продолжается, когда она проходит мимо тебя…

А лучше всего видно, что пусто внутри, когда проходишь мимо своего дома и видишь темные окна. Если немного постоять, то в них отразятся и искры далекого фейерверка, и синий свет неотложки. Даже может отразиться огонек твоей сигареты, перед тем как уйти навсегда в темноту.

Каждый раз, когда возвращаюсь домой, ловлю себя на том, что размышляю - а если будет свет в моем окне?… "У тебя все хорошо?" Теплый ужин… Но у всего есть обратная сторона - свет у меня может зажечь только чужой…Поэтому не все желания хороши, так как много из них становятся неузнаваемыми, когда исполняются…

Быть может, в очень больших городах вечером чувствуешь себя одиноким, потому что заметить свои окна можно только когда они не горят…

А звездное небо можно увидеть только когда все окна погаснут…

Прошло

Время прошло. Я стал другим. И даже, не то что бы другим, а так… Вот, как будто, едешь за рулем, и, словно, не ты машину ведешь, а кто-то, кем ты никогда не был. Какие-то механические движения… и… кажется: вот-вот придет осознание - что, на самом деле, ты сейчас на заднем сиденье книгу читаешь… вот-вот, но раз - и нужно поворачивать, передачу менять… и правда ушла, тебя настоящего нет, а есть похожий на тебя человек, спешащий туда, куда тебе давным-давно спешить не надо… Путано, наверное, объяснил но что делать - день сегодня такой: и мама умерла, и товарищ погиб… правда - в разные годы, но такое чувство, что разницы во времени нет никакой.. Словно - звонишь через океан, а тебе друг детства бодрым голосом отвечает. И друга давно не видел. Очень давно. А голос есть, слова есть, а чего-то все равно не хватает. Вот - это (того, чего как бы нет) и есть то время, которое мы не виделись. А может не время даже… а! вот - время, которое мы не виделись, похоже на пространство, где товарища никогда больше не будет… Опять путано как-то… Как будто, не я написал… Да и не звоню я своему товарищу за океан, и он мне не звонит… Может быть, это и есть доказательство того, что мы существуем… но глупое доказательство… грустное… Но, возможно, и верное - потому что молчание чаще похоже на правду, чем любые слова… даже те, которые не сказал, даже те, которые уже не сказать… не говоря уже о тех, которые считаются правдой.

Так вот… О чем еще?! Может - если ты не можешь понять, осознать прошлое, то сложно быть уверенным в будущем. В таком случае, обрести спокойствие, значит, о прошлом забыть. А я, вроде, всё помню, только обрывисто как-то… Какие-то оборвавшиеся диалоги… эпизоды без продолжения… финалы без начала… Размытые фотографии… Не помню - что за чем произошло. Не знаю: что - за чем, что - зачем… Вспышка. И я стою перед мамой… перед матерью товарища… секунду назад я был на лестничной клетке и говорил кому-то: "Жми!" И тон у меня, наверное, был такой, словно, я имел в виду скорость, выезд на встречную… а речь шла всего лишь - о кнопке звонка… Уже позднее я научился смотреть опасности в глаза… точнее не научился даже, а понял что ли - как опасность пристального взгляда не любит. Не любит уставшего… упорного… взгляда… Но тогда я почти ничего об этом не знал. А видел как мать разрыдалась увидев меня… Разрыдалась до истерики… Не моя мать… чужая… но … может, представила она себе, что всё могло быть совсем иначе - будь я рядом, а может - представила, что со мной рядом ее сын и все как обычно… мы живые… и я, и он…

Вспышка. И я уже стою в больничной палате возле кровати моей мамы… и пристально смотрю на заправленную постель. Потом чуть поворачиваю голову и вижу лицо маминой соседки по палате. Соседка смотрит на меня… смотрит в глаза… шепотом произносит: "Ты ничего не знаешь?" И тут, словно, эпизод повторяется - и кто-то нажал кнопку звонка… Крупные слезы у соседки из глаз… она закрывает лицо руками… мне кажется, что я ничего не слышу… а хочется мне - чтобы я не услышал ничего из того, что сказали… я стою и смотрю на дрожащие плечи соседки… на подкашивающееся ноги… никто не позвонил, никто не сказал… ничего… пустота… время застывает и падает… и тащит вместе с собой плачущую соседку… всё проходит и время пройдёт… всё повторяется, кроме чувства потери.

А сейчас я езжу на кладбище. Один. Не люблю - когда кто-то рядом. Знаете, когда кто-то возле тебя - легче понять свои чувства. А когда ты один - легче их прятать. И одиночество - это когда сам от себя свои чувства скрываешь… а может - просто и чувств нет никаких… вот и никого рядом нет…

А есть полоса отчуждения с одной стороны кладбища, стоящие цистерны, проезжающий товарняк… дальше - город, многоэтажки… С другой стороны - видно лиман… небольшие дома частников, горизонт… Думаю, что здесь хорошо можно представить ангела без крыльев… Но я представляю себе, что сижу над обрывом и смотрю - как волны бьются где-то внизу… Но на самом деле - я смотрю в землю… И чувствую как ложатся вечерние тени на словно куда-то плывущее кладбище…

Представление

Представьте себе, что я, это не я, а одна девушка, которая мне очень нравится; и что я не описываю сейчас эту историю, а иду себе по коридору института, не зная, что кто-то думает обо мне.

Вот иду, иду. А тут передо мной возникает парень, у которого наружность ну как у меня (понимаете, да?). Но я привык, то бишь привыкла, всем нравиться, так что я не могу себе позволить его просто, за здорово живешь, замечать.

Вот идем мы: я и этот. Я сворачиваю, и он сворачивает. Я останавливаюсь, и он останавливается. Мне уже начинает казаться, что если я кашлять начну, то и он кашлять начнет. А зачем мне, чтобы он здесь кашлял? И так много этих, всяких… Правда, если бы он, скажем, исчез куда-то ради меня я, может быть, перестала бы его …тьфу наоборот. Ну, в плане того, что заметила бы, что он исчез.

А еще представьте себе, что ходить по коридору института мне (ну не мне, конечно, а этой девушке), нужно частенько. Ну, мне, конечно, тоже надо (что и всем). А этот кадр (в смысле я) все время за мной ушивается. Это прямо ведь ад. Я, наверное, скоро, просто-напросто, не смогу ходить по этим коридорам. Это вообще может привести к тому, что я смогу отличить его от всех остальных. В общем, нужно срочно что-то делать… В общем, психоз. Раздвоение личности какое-то…

А еще представьте себе: как я эту девушку понимаю. Но сделать, к сожалению, ничего не могу. Так и хожу за ней как дурак, а она впереди - как дура.

Последний этаж

Я начал умирать в скорой… Понял это потому что еще секунду назад было очень больно, но сразу все прекратилось… Еще мгновением раньше страшно хотелось кричать, и я знал, что если начну, то не остановлюсь, и все ждал когда в очередной раз потеряю сознание… А тут моментально - ничего… Когда боль уходит, она все забирает с собой… Где-то далеко-далеко зазвучала сирена… "Давай по встречной!" И я ушел в темноту…

До того, как приехала скорая, ко мне приходил человек в черном… Он сел рядом и сказал: "Ну, вот и пришло время нам с тобой поговорить". Но я ответил, что не хочу… Человек покачал головой, посмотрел на свои руки… я почему-то ждал, что они начнут дрожать, но ничего такого не произошло, и мне стало больно… я очнулся…

"Потерпи… Мы скоро доедем…" Я был еще в скорой, и не мог решить - живой я или уже нет… Я видел грязный потолок - похожий на крышку гроба изнутри… Слышал какое-то всхлипывание… Потом почувствовал, что меня вытаскивают… но только когда какая-то женщина в белом провела мне по волосам рукой, я понял, что еще не совсем умер…

"Давайте его в реанимацию"… Я хотел попросить обезболивающего, но не смог…

Знаете, у нас почему-то все реанимации очень далеко… они спрятаны на каких-то последних этажах… наверное чтобы было сложнее там оказаться… Я никогда не забуду, как у деда останавливалось сердце, а реанимация - на четвертом, лифт не работает… нет носилок… дед посмотрел на это все и пошел, его пытались подхватить под руки… но дед из последних сил отталкивал всех и упрямо шел сам… умер он уже наверху… такая вот лестница в небо…

А меня кое-как протащили чуть-чуть по ступенькам и мне стало совсем плохо…я бы этого не заметил, потому что не очень уже всё замечал, но вокруг стали все суетиться - понесли капельницы, шприцы, какие-то аппараты… И я подумал, что глупо как-то умирать между этажами… как-то странно и стыдно… и тут прямо над лестницей, по которой нужно было подняться, начало вставать солнце… Такое же как на рассвете… И я пополз в реанимацию…

"Ну, этот точно выживет" - все остолбенело смотрели как я ползу, но об этом я тогда ничего не знал… думал - все смотрят как поднимается солнце…Сознание я потерял только наверху - в самом конце лестницы…

Потом - через год - я встретил врача скорой… Он выходил из парадного какой-то серый, уставший, сгорбленный… с болью в глазах… Я посмотрел на него и сказал: "Здравствуйте, доктор!" Он глянул на меня, не узнал… Просто видел меня совсем другим… умирающим… ненастоящим… "Что вам?" Мне?… Мне уже ничего.

Доктор сел в скорую, которой - лет и лет … И очень медленно, со скрипом уехал… А я подумал о том, что в похоронном бюро машины гораздо новее, лучше и ездят намного быстрее… А еще подумал о том, что, может быть, обознался…

Платье

Мне кажется, что я что-то упустил или упускаю. Но я знаю с чего нужно начать…

Начать нужно с ночной дороги, по которой я еду один. Большая скорость. Пролетают деревья. Фары выхватывают из темноты похожие друг на друга кроны, словно кому-то снится один и тот же сон. А если думаешь о сне за рулем и думать тебе об этом приятно, то можно оказаться не там, где планировал. Сон становится похож на музыку, которой не слышно, но о которой слышал. Духовой оркестр может ждать тебя за поворотом или ехать во встречной машине или просто спать под большим деревом и проснуться в тот момент, когда ты заснешь. Поэтому ни в коем случае нельзя разрешать тишине шептать тебе монотонно какие-то цифры на ухо…Чем выше скорость, тем больше тишина чужая тебе…

Чем выше скорость, тем тишина больше похожа на сон…

И как во сне я повернул и увидел посреди дороги девушку, лежащую в белом свадебном платье.

- Ё.

Когда-то мне нравилась соседка, и я хотел даже жениться. Я подошел к этому совсем близко - уже марш Мендельсона, играл в подсознании. А соседка играла в игру "ты без меня не сможешь". И в последний момент я остановился - просто сказал себе "стоп".

А сейчас я кричал "стоп" машине. Со мной кричали шины, цепляющиеся за дорогу как за край пропасти. Визжали колодки. Все это вместе составляло целый оркестр. И словно Шопен стоял на обочине и дирижировал им.

Мужчине бывает очень сложно остановиться, когда в непосредственно близости от него лежит девушка, но мне удалось.
Когда ты летишь по трассе, за тобой всегда следует страх, но не может догнать. Но как только ты резко тормозишь перед препятствием, он настигает тебя. Накрывает своей волной. И чем быстрее ты ехал, тем сильнее волна. Моя волна была достаточно сильной. Она обдала меня с ног до головы, и я за секунду стал весь мокрый. Словно нырнул с головой в холодную воду и не понимаю где поверхность, где - дно.

-Откуда такое?

Я совсем маленький и бросаю камешки в море. Я оборачиваюсь, а вокруг - никого. Нет родителей. Я совсем один. Совсем. Мне страшно. Мне часто снился такой сон…

А сейчас нужно выйти из машины и подойти к девушке. Знаете, как иногда страшно подходить к девушке? Она белая и прекрасная, но… Если бы она не была такая прекрасная, то все было бы гораздо проще. В таких случаях нужно просто внимательно посмотреть на девушку и зацепиться за какую-то деталь: помятую складку, морщинки у глаз. Земные детали приближают образ, идеальность - удаляет его.

И я смотрел внимательно. Очень внимательно. Пока не заметил, что на дороге лежит огромный букет цветов…Просто цветы…!

-Словно кто-то простился с трассой…

Родилось что-то гнетущее. Будто забыл фамильные часы в доме, в который решил больше не возвращаться. И нет ни сил, ни времени взять себя в руки…

-Когда часы остановятся, буду ли я помнить, где я их позабыл.

Смерть убивает время.

Ночью, когда дует ветер - тишина прячется за большими деревьями, и выходит из-за них, когда ветер стихает.

Я сидел на дороге, прямо напротив букета. Долго думал, не помню о чем.

И очень долго не мог уехать.

Ноль

Каждый уважающий себя разгильдяй должен обязательно побывать в этом месте. Нулевой меридиан, никакой широты, никакой долготы - экватор напротив Гринвича.

Нам было совсем не туда, но капитан сказал, что нужно подъехать - проверить на месте ли буй. В общем, поменяли курс и пошли. А я как раз вспомнил, что в детстве мне очень нравилось, когда на часах одни нули. Но я никак не мог дождаться, когда они появятся - засыпал. Потом совсем забыл, как было интересно. Знаешь, как будто времени нет совсем. А в том месте, куда мы ехали - ни широты, ни долготы. Как будто нет пространства. А вместо него - буй фарватерный и океан. Словом, подъехали - буй на месте. Постояли. Как на могилу пришли. А я подумал: как там дома? Кота соседи кормят или как? Пошел в каюту, закрылся. Не слышал, как уходили. Ни к чему это все. Хотя хорошо, что буй стоит. Вроде ничего такого. А интересно.

Ничего

У меня накопилось много записей. Клочки бумаги… Они о разном. О разном времени. Внешне они очень похожи. Только лежат в разных местах - на столе, на полу, на полках. И если о лежащих рядом с ними книгах я кое-что знаю - такая тут, такая-то - там. О записях же ничего сказать не могу: все они случайны, лежат - как были написаны, то есть лежат неожиданно, как грабли. И, наверное, потому что на них можно легко наступить, все они в следах… В следах прошлого, которое чем-то похоже на будущее… Может быть - содержанием, но, скорее всего, чем-то ещё…

А вам просто представить себе человека, похожего на вас внешне? Или вообще человека похожего на вас? Думаю, если рядом есть кто-то близкий, то кажется - представить такое просто. Потому что особо не задумываешься о таких представлениях. А вот если кажешься себе кем-то особенным, тогда уже сложно - потому что: как можно быть кем-то особенным, когда очень просто представить себе такого же человека как ты?

Приходит один день, уходит другой. Ты находишься на той же самой улице. Ты ходишь по ней так долго, что она тебе уже снится. Только во сне ты её видишь совершенно другой, потому что во сне ты видишь себя - идущим по этой улице, а наяву - не видишь… Наяву тебя, как бы, на этой улице нет.

- Ничего-ничего! - у светофора сидит нищий, постоянно что-то говорящий себе. Он сидит там так долго, что, наверное, никто из местных уже не в состоянии описать - как этот нищий выглядит. Да и нищий, скорее всего, не в состоянии сам себя описать. Хотя, если в последнем слове немного поменять ударение, то тогда он, вне всякого сомнения, справится.

Стоит только об этом не думать, сразу всё вокруг кажется менее реальным. Реальность - это сила привычки, то, что замечаешь, только когда всё идёт не так, как обычно.

Городской мир может спасти даже отражение в луже. Окружающее совсем изменяется, если посмотреть на него с неожиданной стороны. В луже есть птицы, крыши домов, облака, есть ты… там даже нищий есть - только несколько в другом смысле, потому что он там сидит.

Интересно: кто-то, глядя в зеркало, думает о том, что отражение нужно лишь для того, чтобы существование зеркала подтвердилось? И если такой человек есть, то - что он может увидеть там, где, кроме него, никого нет?

У меня всё перепуталось - не помню где то, о чем я думал; где то, что случилось и где то, о чём я уже написал… Такой беспорядок - записи без системы. Но мне кажется - если все бумаги сложить, то получится некая конструкция, похожая на улицу, по которой идешь каждый день: вариантов не останется, станет предельно ясно, где - что. А ещё если со всем этим все-таки разобраться, то где гарантия того, что то, о чём я думал, не случится в обычной жизни, а о том, что случилось мне не захочется написать.

Я стою перед большой витриной. Там много разных предметов. Я подхожу к этой витрине уже в который раз. И мне нравится, что я не могу все предметы запомнить. Ещё мне нравится, что я не помню - который раз я подошёл к этой витрине. Поэтому всегда можно сказать, что я просто пришёл, просто ухожу. Таким образом, становишься своим на улице. Да и, вообще, зачем помнить улицу, если ты на нее всегда можешь вернуться. Как можешь с этой улицы съехать, если совершенно не помнишь ее? А вот, если собираешься или только хочешь уезжать - улица невольно запоминается, а вдруг - ты завтра уже будешь где-то в другом месте. Планы всегда меняют действительность. Ты знаешь об окружающем мире чуть больше, если хочешь его поменять.

Похожая история и с человеком - когда всё о нем знаешь, не так страшно его оставить. А человека, которого совершенно не знаешь, оставить практически не возможно, потому что на самом деле, ты его никогда не встречал.

А за окном - уже темнота. На улице так темно, что кажется: ничего на ней нет… Но это не страшно. Когда тебе снится то, чего нет, это словно добавляет реальности тому, что есть, и ты сам словно становишься частью того, что всё-таки существует.

Такое странное состояние… Пытаться осознать это - всё равно что стараться разучиться ездить на велосипеде… Словно - всё сон. Всегда высыпаешься чуть лучше, если не знаешь точно, сколько времени ты спал. Возможно, человек был бы счастливее - если бы не знал: сколько ему лет. Твой возраст - это мысль о том, сколько тебе осталось.

- Который час, скажите, пожалуйста! - девушка, продающая всякую всячину в магазине, у которого я часто стою, смотрит в глаза, улыбается.

- Так у вас же часы перед глазами! - невольно я улыбаюсь тоже.

- А, может быть, я хочу - чтобы о времени мне всегда говорили именно вы!

Я снимаю с руки часы и протягиваю девушке: Возьмите, всегда будет знать - который час.

- Что вы я не возьму!

- А, может, я даю вам часы - чтобы за ними вернуться?

Я поворачиваюсь - чтобы уходить. Часы девушка держит в руках: А ты ничего!

Ничего?! Значит - я постараюсь вернуться.

Нетекст

- А как это понять?

- Как?! Да не нужно. Наверное, не нужно. Просто не то.

- Не то, что необходимо?

- Просто не то. Всё не то… Это разные вещи…

- Вот если девушка, ну, я, например, с парнем и делаю вид, что мне хорошо. Это плохо?

- Конечно, если ты, скажем, не будешь говорить своему парню, что тебе плохо, то хорошо уже никогда не станет. Как он сможет понять, что тебе плохо, если ты все время показываешь ему, что тебе хорошо?

- А я так думаю: если тебе здорово от того, что ты показываешь, как тебе хорошо. То пусть все остается так, как ты показываешь…

Знала бы моя мама, что я буду медленно сходить с ума в давно пустой квартире, из которой мне не хочется выходить… Что я постоянно буду слышать как в темноте кто-то ходит по коридору…

- Дай мне свой телефон! Почему ты такой скрытный? - У девушки очень тонкие кисти… Интересно, можно ли из-за запястий любить человека… - Хочешь, я приеду к тебе?

Во сне - шум моря.

Сегодня в парке я чувствую себя как дома, потому что вокруг никого нет. Никто не думает, что интересно гулять среди этих аллей, где сломаны все скамейки. Мыслей нет. Если бы не падали листья, было бы совсем тихо. А так сложно понять - откуда ждать тишину…

Просыпаюсь. Надо мной потолок. Если долго на него смотреть, кажется, что вот-вот упадешь. Где-то начинает капать вода. Падение сразу кажется реалистичней.

- Когда вы последний раз радовались?

- Мне неплохо.

- Я говорю про радость.

- С кем?

Медсестра

Давным-давно (когда еще служил в армии) то ли по состоянию здоровья, то ли по знакомству, Вова попал в госпиталь. Полежать отдохнуть - милое дело, красота. Но прекрасное имеет свойство принимать разные формы. А формы, с которыми Вова столкнулся в госпитале, вполне могли принять всего человека целиком в мир фантазий, оставив в реальном мире только юношу - заикающегося и смущенного. А смутиться было из-за чего - молоденькая медсестра, тонкая талия, высокая грудь, ноги, которые словно могут являться только во сне, потому что наяву долго на них без замирания сердца смотреть невозможно.

В общем, нужно было что-то делать. И подождав некоторое время (чтобы переждать первый, сбивающий дыхание, порыв), собрав все силы, Вова пошел в атаку. Были использованы все шутки и всё обаяние, никогда не дававшее сбоя в прошлом. Но многочисленные попытки не привели ни к чему. Очаровательная медсестра смотрела на Вову, как на больного. Т.е. как будто не только обжигающих желаний не существовало, но и Вовы на свете совсем не было. Все шло прахом. Что можно сделать в таких случаях? Постараться забыться. Замкнуться в себе. Замолчать. И Вова набрал в рот воды. Вова набрал в рот воды и стал ждать. А ждать оказалось недолго - после набора буквально минут пять - и молоденькая медсестра пришла делать Владимиру процедуры - ставить клизму. Вначале все шло как обычно. Вода лилась внутрь Вовы, а он лежал с мечтательной улыбкой. Но буквально через мгновение Вова стал выпускать пузырями изо рта набранную заблаговременно воду и орать медсестре: "Что же ты со мной делаешь?!!!!!!!!!!!!!!!!!" Медсестра до смерти перепугалась и побежала за доктором. А Вова остался лежать на койке с мечтательной улыбкой, потому что служить оставалось совсем немного - каких-нибудь две зимы…

Крокодилы

Марьян работал в реанимации. У него были только ночные дежурства, потому что днем он учился в мединституте (точнее туда ходил), и в реанимацию попасть не мог (точнее мог, но уже не по работе).

В реанимации Марьян был на хорошем счету - на дежурстве он обычно спал и пил очень редко. Когда привозили больных, просыпался и выходил посмотреть что там такого интересненького. Матом ругался только во сне. В общем, по нынешним временам очень ценный работник.

И когда привезли алкоголика в белой горячке, и он вылез в окно, чтобы выбрасываться, все ждали Марьяна для решения вопроса.

Образ гораздо сильнее тогда, когда тебе никто ничего о нем не рассказывает. Поэтому реанимация извне производит на людей впечатление чего-то значительного и важного. Но на самом деле важность этого места заключается только в том, что здесь быстрее всего понимаешь, что ничего важного и значительного не существует. Стоит только посмотреть на грязную кушетку и перекошенное лицо ординатора, как смысл жизни сразу становится похож на коридор, где лежит куча окурков, брошенных растерянными родственниками.

И когда Марьян шел на работу, он бросил свой окурок туда же, куда и все.

Образ алкоголика в окне затронул что-то потаенное, поэтому Марьяну пришлось доставать из дырявого пакета бутылку водки и поставить ее на стол.

- Ну, что мужик, спускайся! - Марьян налил водку в два стопарика. - Накатить надо.

- Ёперный театр! Я же сейчас прыгать буду! Куда ж я того? Это! Да!

- На дорогу - русский обычай! - Марьян, поднес стопку к носу, и ему показалось, что водка пахнет, еле тлеющей сигаретой.

- Да ну тебя на хрен! У тебя вокруг крокодилы под ногами!!! Они меня сожрут! Чтоб они сдохли!

- Мужик, ты что в первый раз что ли? Это же реанимационные крокодилы - они не кусаются.

- Как не кусаются?! - Алкоголик, покосился на бутылку.

- Ну, я же здесь сижу - и ничего.

- Так они тебя знают!

- Откуда они меня знают - я только пришел, а ты давно тут в окне торчишь!

Алкоголик задумался. Марьян выпил стопку и попытался представить себе, что все хорошо. Когда это не получилось, алкоголик спустился и тоже накатил. Пили полночи. Приходили медсестры и анестезиолог. За водкой ездили три раза. За закуской - один.

Утром, когда Марьян проснулся, в голове стоял шум сливаемой воды. Это настораживало, но, оглядевшись, Марьян понял, что все в порядке - просто спал в туалете. Выйдя в коридор, Марьян увидел встревоженных людей - кого-то привезли. Алкоголика нигде не было. Немного расстроившись, Марьян зашел в реанимационную, забрал свой кулек и пошел в институт, думая, случится ли хоть на каком-то дежурстве что-нибудь интересное.

Ключ

К любому человеку должен быть свой подход. Кому-то одно интересно, кому-то - другое. Некоторые женщин любят, другие - выпить. Кому-то на лошадях ездить хочется (кстати, к лошади тоже нужно уметь подойти), кто-то на лифте любит кататься. А мне вчера было интересно к девчонке одной домой попасть - ну, там марки посмотреть, эстампы, стихи вслух почитать. В общем - культурно время договорились провести, пока у нее дома никого нет. А тут дождь пошел серьезный такой, взрослый. Я вымок весь, не буду даже говорить, что у меня только не промокло… Шутка! Промокло всё. Подошел я в таком состоянии к парадной, в которой квартира девчонки находится… тынц! - дверь закрыта! А парадная-то на ключе! Тут у меня даже марки, которые смотреть собирались, вымокли в воображении! Настроение на полшестого переместилось! Мобильник-то на работе забыл! (спешил: очень стихи почитать побыстрей хотелось!) А кричать тут на ктознаеткакой этаж бесполезно. Ливень такой! Ничего толком услышать нельзя. Тут я с горя чуть приспособления для чтения на землю не бросил! Но остановился вовремя - это вообще печальная картина была бы: шампанское и шоколад в луже! И должен сказать: правильно остановился - из ливня вынырнул пьяный субъект. Заметил я его метров за пять! Точнее сначала - я его почувствовал. Только что пахло дождем и влагой (опять эти эстампы!), как сразу - всё пространство утонуло в винных парах! А!!!!! Демон алкоголь!!!

Нужно сказать, что шел субъект целенаправленно (похоже, направление движения кто-то задал ему заранее, в чем, чуть позднее, я убедился по характерному следу ботинка у субъекта чуть ниже спины)! А в руке субъект держал ключ!!! Ключ!!!!! Причем, ключ он держал развернутым для вставки (прости Фрейд, не знаю: как по-другому сказать!) в замочную скважину! Я уже думал обрадоваться, как, не доходя до двери, субъект падает в лужу - спиной назад! Опа!!! А у меня сразу в голове: "ключ потеряет!" А смотрю - не тут то было: валяется типец этот в луже, а ключ в руке в небо смотрит. "Неплохо получается!" - думаю - "сейчас всё образуется". Но ничего сразу не образовалось: дождь шел, субъект лежал без движения! Тут я еще раз подумал… Что же я подумал… марки, эстампы, стихи… а!!! подумал: надо его (в смысле - субъекта!) из лужи вытаскивать! Подошел к нему ближе! Смотрю - а он такой грязный… ну, даже не знаю… ну как мои мысли про марки!… В общем, начал искать у субъекта самое чистое место… Искал… искал… И нашёл! За него и потащил! Тащу я, значит, субъекта за ключ, а субъект нормально так реагирует: ключ не выпускает и матными словами комментирует! Вытащил я субъекта - легкий попался - подвел к двери… Сначала хотел ключ забрать, но ничего не вышло: автопилот ключ не отпускал! "Ну, да ладно", - думаю, - "сам откроет"… И действительно: программа сработала - субъект стал открывать! Открывал, открывал, открывал, открывал, открывал, открывал… потом мне надоело, и взял я его руку и вставил ключ в замочную скважину и вместе мы как-то дверь открыли… Чудеса!!! Я бегом наверх к девчонке! А субъект мне вдогонку орет: "А Я????????????"

В общем, марок я вчера насмотрелся… а эстампы какие!!! Мечта! А стихи вслух!!! Наверное, все соседи прозрели, когда мы их зачитывать по третьему разу стали… но тут между репликами лирической героини различаю я нечеловеческий вопль из парадного: скажите кто-нибудь - где я живууууууууууууууууууууууууу?????????????????? "Надо что-то менять!", - подумал решительно я и перевернул … страницу…

Как у нас на "Поездной"

Дома в уголке свернулась кошка. По путям идет поезд, пытаясь заглушить скрип качающегося на улице фонаря. Лиза надевает шерстяные носки, с тоской поглядывая на незамеченную до этого дырку в левом. А по кухне ползет таракан. А в стареньком кресле спит пьяный муж и невозможно понять что ему снится. Можно только смотреть как мелькают огоньки проходящих вагонов, которые что-то напоминают, но что именно понять невозможно, потому что точно такие же вагоны проходили мимо окна и вчера и неделю назад.

Лиза собирается на работу. Очень аккуратно заворачивает бутерброд, как будто это она делает для кого-нибудь, а не для себя. Муж на четвереньках ползет на кухню. Бьют часы, четвереньки неожиданно выезжают из-под мужа. Сквозняк поднимает занавеску, словно стараясь доказать, что все как всегда.

Но мимо уже тянутся рельсы. И знакомый голос машиниста маневрового паровоза опять предлагает подвезти. Лиза отказывается, и по путям так быстро начинают бежать колеса, что паровоз едва поспевает за ними. А Лиза вспоминает, что машинист очень похож на ее мужа. Но это уже не важно, потому что вокруг разбросаны какие-то детали и нужно аккуратно их обойти.

А на Поездной нынче холодно. И из-за этого толком нельзя разобрать чего больше хочется: горячего чаю или уехать отсюда. Тарахтит радиоточка, и все почему-то ушли пить самогон на пути.

Ночью опять будут идти поезда. И по громкоговорителю будет что-то говорить усталый голос диспетчера. Дома муж помоет в унитазе пушистую кошку. И Лиза проснется от долгого стука колес, потому что ей опять будет сниться, что она едет с машинистом на маневровом, что ветер поднимает на кухне занавеску, что станция Поездная снова что есть силы шумит, словно старается не затеряться где-то там. По ту сторону сна.

Закрыто

О том, что можно увидеть, рассказывать не так интересно, как о том, что увидеть не так просто. Наверно, поэтому тема замочных скважин достаточно близка по популярности к теме скважин нефтяных… А основное отличие этих скважин друг от друга заключается в том, что нефтяной лучше владеть, а в замочную лучше подсматривать… До нефти многим из нашего забытого всеми района как до Москвы пешком, если не сказать - до лампочки… Поэтому Витя с детства любил всякие замки, и в кармане у него вечно болтались какие-то замочные части для осмотра… Витя всегда казался окружающим замкнутым, но когда нужно было что-то открыть, он быстро оживлялся и начинал охотно общаться. Если кто-то из соседей терял ключ, Витя с радостью приходил на помощь. И всякий раз, когда Витя справлялся с замком, казалось, что всё и все вокруг начинали светиться. Словно произошло какое-то научное открытие, перевернувшее представление о действительности.

Если посмотреть в закрытое помещение, то впечатление будет одно, а если знать, что у помещения есть выход - то совершенно другое… Да и вообще, мы, в большинстве случаев, меняемся, когда на нас смотрят. Витя бы, наверное, тоже поменялся, если бы знал, как внимательно участковый смотрит за ним. Но до того момента, как к Вите домой пришла куча милицейских, он не догадывался, что нужно что-то менять. Поэтому все поменялось сразу и без его согласия. А представление о слове "свобода" поменялось быстрее всего…

Всполошились соседи - "да как же это мы Витю с малых лет знаем, отца знали - на севере на буровой погиб, как такое быть может? За что?"

"Что думаете - просто так он всякими замками увлекается? Знаем мы таких! Кто две квартиры в соседнем доме поставил? Все до последнего вынес?" - строго сказал участковый, отряхивая рукав.

И Витю посадили в машину и увезли. И уже в маленькой с облазившими стенами комнате Витя услышал:

"Тебе несколько лет светит точно", - и все внутри у Виктора перевернулось.

И отправили Виктора Ивановича в изолятор временного содержания, откуда он и не вышел.

Соседи ходили к участковому и получили ответ, что Витя вскрыл себе вены и дело, в общем, закрыто.

А потом прошел слух, что сказал кто-то из воровских - не виноват был Витя ни в чем. А так - повесили на него, чтобы показатели не испортить. А про вены - ничего не сказал…

Не докопаться до правды.

А теперь всякий раз, когда я возвращаюсь ночью домой, и, проходя мимо единственного в нашем районе магазина, вижу табличку "закрыто" (а она там уже полгода висит), всё почему-то эту историю вспоминаю. А еще узнал недавно, что есть где-то в космосе туманность, называется - "замочная скважина"… только она далеко-далеко… да и мы, в общем-то, далеко-далеко… И ничего уже с этим не сделать…

Еще раз

Есть вещи, которым мы в конце концов начинаем верить,

когда часто слышим, как их повторяют.

Ш. Монтескье

Знаете, что значит рассказывать одну и ту же историю много раз? Есть люди, которые повторяют один и тот же анекдот вот уже двадцать лет, стоит им хоть немного выпить. Сидишь их слушаешь и кажется - словно ничего за это время не произошло, и годы, которые прошли, просто не существовали…

- Как это случилось?

- Ну, так вот и так, а еще было это и то.

- Можно подробнее?

- Можно, конечно. Можно, доктор. Только устал я как-то совсем. Знаете - всю дорогу одно и тоже. Словно вы на сухогрузе где-то далеко-далеко от дома. И есть каюта, и есть вахта - нужно просто смотреть - что вокруг, смотреть на океан. И всё одинаковое, и все - одинаковые. Те же двадцать четыре лица. Представляете, что может чувствовать там человек? Вот и я примерно чувствую тоже самое, когда вы просите меня рассказать…

- Понимаете, у вас была серьезная травма, и мне хотелось бы разобраться - как это случилось. Как это произошло.

- Если я не буду рассказывать одно и тоже, то, может, когда-нибудь я не поверю, что это было со мной. Я уже повторял это сто раз разным врачам. И все заканчивалось ничем.

- Подождите…

Это все равно, что ждать ночью трамвая. Если приедет, то будет пустой и темный. Непонятно откуда взявшийся. Управляемый женщиной с измученным видом…

Сядешь в трамвай и будешь всю дорогу думать - зачем эта женщина - водитель ездит по городу совершенно одна…

И, в конце концов, решишь, что, наверное, дело тут в истории, которая приключилась не только с ней… Истории, которая почему-то всё повторяется…

Есть

В больших магазинах мне очень тоскливо. Все эти супермаркеты придуманы, чтобы человек не знал - куда ему пойти и что ему делать. Какое чувство будет у вас, если вы окажетесь перед огромным стеллажом с памперсами совершенно один? А на самом деле, искали вы торт. После такого, вполне, можно подумать о сущности всего земного, а также о том, куда деваются все торты… Зато возле водки людей всегда много. Девушки улыбаются и говорят: "Хотите попробовать?" А я-то давно уже попробовал: и то, о чём невольно думаешь после такого предложения, и то, что девушки имеют в виду.

А сколько в супермаркете персонажей! Что кажется - подойдёшь к любому человеку, задашь вопрос: "Выпьем?" И можешь получить только два варианта ответа: либо "конечно"! либо "не могу, я здесь на работе". Хотя, быть может, у меня такое видение мира после памперсов образовалось.

А какие честные лица, изображены на доске под надписью "они воровали у нас товар"! А ещё лица эти настолько довольные, что невольно с ужасом представляешь: сколько раз их поймать до этого не смогли!

А когда-то у меня был знакомый. Наверное, он и сейчас есть, только я не знаю - где. Так вот… Он везде ходил в домашних тапочках. На работу, в кино, на свидание с девушкой. Говорил: "человек просто обязан быть самим собой! нужно выделяться из серости коллектива!" Глядя на него, невозможно было представить: как человек может быть самим собой, например, зимой… А в супермаркете для индивидуальностей разного рода раздолье: тапочек просто завались. Наверно, поэтому выделиться здесь практически нереально… Длинные очереди к кассам, уставшие лица после рабочего дня. Сумки. Нервничающие женщины похожие друг на друга, потому что совсем не интересно отличать одного раздражённого человека от другого.

Вроде - всё в наличии. Да всё какое-то не такое. То ли дело в советское время - веселей как-то было, общительней. Подойдёшь к продавщице спросишь:

- У вас это есть?

- Нет.

- А это?

- Нет.

- А что у вас есть?

- Ничего нет! Вы бы не пришли, и вас бы не было!

Иными словами, чтобы быть, нужно показываться, наведываться в магазины: продукты купить - с целью поесть, людей увидеть - с целью послушать…

- А чего вам ещё хочется?

- Мне?! Да, вроде, есть всё… наверно, поэтому ничего не хочется, - грустно улыбаюсь и с кучей покупок выхожу на морозный воздух из огромного супермаркета.

Дуэль

Накануне возможной смерти Владимир Сергеевич кокетничал с Надеждой Васильевной. Завтра он, наверное, и не вспомнит, что ей говорил, и что она отвечала ему. А сегодня Владимир Сергеевич пытался запомнить улыбку, руки, глаза. Но ничего не получалось. Все - один дым. Единственной вещью, врезавшейся в память, был старый вычищенный самовар, отражающий комнату, лакея с бакенбардами и, кажется, самого Владимира Сергеевича; но только какого-то далекого, чужого, неопределенного, неживого какого-то… Чертов самовар!

"Но Надежда Васильевна хороша! Если б только было время все обдумать, что-нибудь поменять. Как-нибудь объясниться", - Владимир Сергеевич попытался замедлить шаг, но у него ничего не вышло. Сердце требовало равенства количества шагов и своих ударов. Требовало так сильно, что хотелось бежать.

Поднялся ветер, облака как оглашенные полетели над головой. И вместе с ними будто бы улетело что-то важное. Владимиру Сергеевичу захотелось бросить шляпу и долго смотреть, как она несется вперед, как кувыркается на ветру.

"Нет, нет! Нет!" - Владимир Сергеевич проснулся, и ему показалось, что он спал целую вечность. Но, посмотрев часы, Владимир Сергеевич понял, что забылся всего на пятнадцать минут. Было раннее утро. Дуэль должна была начаться через два часа. Оставалось только дождаться своего секунданта.

"Если меня убьют, то это будет несправедливо! Убивают того, кто перед выстрелами по-настоящему не представляет, что может быть убит", - Владимир Сергеевич потянулся, чтобы сорвать травинку. За деревьями мелькнул экипаж с противником. И Владимир Сергеевич неожиданно для себя самого стал подходить к барьеру:

"Этого не может быть. Это не могло произойти так быстро. Так неожиданно! Я еще не успел ничего обдумать… А вдруг она просто откажет мне!. И все закончится!"

Громкий звук выстрела вспугнул стаю птиц, притаившихся на деревьях.

Друзья

По сути, поражение и победа это одно и тоже. А вот работа и отдых это разные вещи.

Игорь любил посидеть с друзьями. Иногда кружка пива приносит гораздо больше счастья, чем огромный собственный дом. Ведь пустая кружка - это не так страшно, а вот множество пустых комнат это уже совершенно не то.

Некоторые утверждают, что счастья не существует. Но это все потому, что счастье похоже на отсутствие головной боли утром после грандиозной встречи друзей.

Однако, когда Игорь вместе с Шуриком решили проведать больного Пашу, мыслей по вышеуказанному поводу в общем-то не было. Дело в том, что в ликероводочном отделе современного супермаркета мысли особенно не найдешь. Только сплошное мучение выбора. А любой нормальный советский человек знает, что водку не выбирают, а пьют.

- Ну, что Игорь, какую берем? - Шурик вертел в руках бутылку странно похожую на приемщицу стеклотары тетю Валю, которую вы, слава Богу, не знаете.

- Знаешь, Паша, сейчас в мире все так перепутано, что нужно брать, что ближе лежит и сматываться, пока есть что выпить.

В общем, через час после прихода Игоря и Шурика, Паше стало гораздо легче. Через три - вообще хорошо. Ведь дружба делает настоящие чудеса. И чудеса эти были настолько большими, что Игорь очнулся ночью в одежде у себя в ванной полной воды. Где-то в комнате звонил телефон. Мокрые шапка, пальто, брюки, а также неведомая потусторонняя сила сковывали движения. Но так как телефон не умолкал, пришлось его все-таки через полчаса взять. Звонила жена Шурика:

- Где Шурик?

Человеку, только очнувшемуся от продолжительного акта дружбы и с трудом идентифицирующего себя, не стоит задавать вопросов, не содержащих ответ.

- Хм…Ик… На вок…зале вст…ретились два друга, видимо не виде-елись давно. Обнимались, целовались, пока … не встал у одного. - Игорь уронил трубку и заснул.

Шурика нашли в лифте днем совершенно голого, сидящего на табуретке. Причем, за табуреткой через некоторое время пришел лифтер, которого вечером вызывали чинить лифт. Одежда тоже нашлась - Игорь спал в ней на полу у себя в комнате возле телефона.

А Шурик долго потом рассказывал всем, как ночью лифт несколько раз вызывал какой-то мальчик и жалостливо просил дать ему десять копеек.

Дома и на фотографии

Дома у меня много книг. Они - на полках, на полу, на кровати. Среди книг попадаются листы бумаги, исписанные моим почерком, огрызки карандашей. Иногда можно увидеть пластинки, но я их давно не слушаю. Просто память о прошлом: "мечта сбывается и не сбывается"… Много гостей. Вместе с музыкой - поскрипывание из единственного динамика. Я смотрю, как танцуют взрослые. Сейчас никого из них в городе уже нет…

Когда пишешь сложнее угадать, что будет дальше, чем когда читаешь. Выдумщику труднее всего представить себе то место, в котором он находится. Но если ему это удается, становится невообразимым это место оставить. А мечтать о том, чтобы не выходить из квартиры, все равно, что жить вместе с человеком, охваченным депрессией.

Я перебираю книги, заглядываю в разные места: пытаюсь найти альбом с фотографиями. Его нигде нет. Пространства немного, а словно провалился куда-то. Где же всё? Куда я мог альбом положить?

Когда не можешь что-то найти в беспорядке, появляется мысль - кто-то здесь был и все перевернул. Если бы все лежало на своих местах ровными рядами, одиночеству просто некуда было бы деться.

Как-то в детстве меня повели фотографироваться. Все говорили мне: улыбнись, но я почему-то не мог. Мне было жутко стоять перед камерой и улыбаться.

Через некоторое время я все-таки нахожу альбом. Там - отец в военно-морской форме, мама в белом халате. Молодые. Шестидесятые годы. Все еще впереди… Сейчас эти слова звучат странно. В пустоте слова звучат странно. Книги хорошо заполняют собой пустоту.

Теперь дома я всегда молчу.

Мне ничего не снится. Словно находишься в темной камере, без окон, без света. Просыпаюсь, когда еще совсем темно. Хожу по комнате. Ничего не включаю. Цепляюсь за стул. Сажусь на него. Через некоторое время за окном начинает медленно падать снег.

Я беру в руки фотоаппарат. Долго кручу его. Когда становится светлее, устанавливаю специальный режим, оставляю фотоаппарат на столе, сажусь. Через десять секунд я вместе с книгами, стулом, моими записями, неприбранной кроватью навсегда застываю внутри комнаты. Ничего уже нельзя изменить.

Можно только засветить пленку.

Вечером я возвращаюсь домой. Достаю из портфеля фотографию. Кладу ее в альбом - в единственное пустое место: между родителями.

Давно

Это было давно. Только, по-моему, вряд ли что-то существенно поменялось. Да, построили новые здания, да, вид стал совершенно другой. Но если спуститься с Потемкинской лестницы, чтобы попасть на морской вокзал, то нужно пройти по тому же мосту, что и годы назад. Впереди броская архитектура, а внизу - открытые склады порта. Листы металла… Бухты проволоки, которые, если смотреть сверху, - как круги на воде. Внизу свой мир, непохожий, извне сразу неясный, другой.

Тогда, давным-давно, все были дети как дети… с интересами - за мостом, где всё ярче и будто светлее - как улетающие воздушные шарики. А я любил смотреть - как работает порт. Что там делается под мостом, что там за люди. И, вообще, к чему это всё? И когда меня родители тащили за руку вперед: "Мишанчик, глянь - что же там дальше! Интереснее же!" Я начинал упираться и плакать. Просто хотел смотреть на порт ещё и ещё.

А лет через пятнадцать я уже был там - среди докеров и портальных кранов. Досмотрелся, короче. Так бывает… Ведь, судьба всегда знает - откуда ты подглядываешь за ней. И когда наблюдаешь за тем, что тебе нравится, ты, ведь, как в зеркало, смотришь. А в какое время не глянешь снизу на мост - кажется, что все мимо проходят. И не остановится никто.

"Миша, разве можно останавливаться на достигнутом?! Ты что, так и думаешь, всю жизнь по причалу пробегать? Так же нельзя!".

В общем, когда мне предложили работу вне порта - нормальный график, деньги, перспектива, то сё. Я не вспомнил - как начинается летний рассвет над портом, как заходят в гавань дельфины, как пахнет морем, как выглядят с рейда береговые огни. Я просто подумал о том, что, рано или поздно, я пойду на морской вокзал, и неодолимая сила заставит меня посмотреть с моста вниз, на порт. Как тогда, в детстве. И мне будет совсем тоскливо смотреть сверху вниз на людей, с которыми долго вместе работал.

Вот такое вот давно.

Знаете, как красиво, когда поздним вечером на швартовку весь в огнях идет пассажирский лайнер, едва подгоняемый бризом?