НАСТОЯЩЕЕ современная русская литература

Публицистика

Новый радикальный субъект Юбилей Красный оркестр Латвии Наш университет Главный прием литературы Действует ли торт против бомбы Там, где кончается история, начинается Революция После революции

Новый радикальный субъект
Есть шанс, что тысячелетие начнется с революционных выступлений по всей планете

О том, что в Лондоне 18-го июня 99-ого произошли молодежные беспорядки, стоившие району Сити более 3,5 миллионов долларов, известно в этом мире всем, кто более или менее регулярно смотрит новости. О том, что их организовали "Глобальное Действие Людей" и "Возвращение на улицы", известно только тем, кто внимательно следит за внепарламентскими организациями Европы. О том, что подробный сценарий этих бесчинств был опубликован организаторами заранее, в Интернете, сразу на нескольких лево-радикальных сайтах ("Приглашение к бунту 18-ого июня"), полиция старается стыдливо умалчивать. О том, кто стоит за всем этим и, что этому предшествовало, в России не знает никто.

Аналогичные "марши против капитализма", предложенные "Глобальным Действием", прокатились восемнадцатого (день встречи боссов империализма в Кельне) по сорока пяти странам мира. Далеко не везде праздник был столь впечатляющим, в некоторых столицах (Москва не участвовала вовсе) обошлось пикетами у самых хищных банков или красочными антибуржуазными шоу, закончившимися арестами нескольких зачинщиков. Однако в Рио, Риме, Мехико, Афинах, Лос-Анжелесе улицы были плотно застелены слезоточивым газом, полицейских сбрасывали с коней, супермаркеты поджигали, стены расписывали и т.д. и т.п. И все-таки центром компании был Лондон, где из разбитых окон Фьючерсной биржи выбросили все компьютеры, во время удачного штурма главного автосалона "Мерседеса" неисправимо пострадало несколько десятков автомобилей (калечили технику арматурными прутами и молотками), до тла сгорело несколько "Макдональдсов", а там, где поджечь эти символы гастрономической экспансии мондиализма не удавалось, чтобы парализовать работу закусочных, десятки людей приковывались наручниками к столикам и прилавкам, и непрерывно свиристели в свистки. На ничего уже не обозначающих вывесках к слову "Макдональдс" дописывали "здесь был". Результат: перепуганная и вопиющая буржуазия, шестьдесят раненых, из которых 18 - полицейские, а остальные - демонстранты. Что необходимо знать об идейных вдохновителях? Крис Гримшоу, двадцативосьмилетний оксфордский выпускник, автор нескольких научных работ по социологии поведения малых групп и сект, издатель журнала "Следим за корпорациями". Поклонник Хаким Бея, Ноама Чомски (из живущих) и Тони Негри (из классики). Именно он заварил всю эту кашу, являясь неформальным лидером и "Действия" и "Возвращения". Очень любит французскую сюрреалистическую поэзию. Любимое четверостишие:

"Самые шикарные памятники это дороги
Дороги из серого тяжелого гравия
Из гравия, которым мы заткнем глотки

всем стукачам планеты".

Морис Бланшар

Учился не только в Оксфорде. Заинтересовавшись политикой уже после холодной войны и перестройки, участвовал в 92-ом году в Лондонских беспорядках против нового Билля о правах, когда небольшой анархистской группе "Class War" удалось увести из под контроля организаторов огромный марш троцкистов, "зеленых" и геев и столкнуть эту толпу с полицией, а так же взять штурмом часть Сити. Потом были акции "Возвращения на улицы" по всей Европе. Они выбрасывали тонны мусора перед офисами "Сименс" и "Майкрософт", взламывали асфальт и залезали на деревья, чтобы оттуда разбрасывать компромат на биг-боссов мондиализма, разоблачали в журнале Гримшоу профессиональную ложь большой прессы и тех, кто спонсирует эту ложь. Совместные действия профсоюзов, безработных, художников, у которых нет мастерских, и музыкантов, играющих некоммерческое техно, против строительства в Лондоне огромного, бессмысленного и помпезного мемориала, посвященного наступлению третьего тысячелетия (знаменитая компания "факинг миллениум"), тоже были срежессированы не без участия "Глобального Действия Людей".

Год назад "Гримшоу и его банда" (иначе представители политического истеблишмента Британии о нем не отзываются) созрел для нового, по-настоящему глобального действия. Именно тогда был опубликован в Интернете и вообще начал активно обсуждаться (хельсинская конференция "Действия") в среде новых европейских радикалов план штурма лондонской "квадратной мили" т.е. Сити.

Практическим разработчиком плана был другой молодой ученый и ближайший соратник Гримшоу, член "Возвращения на улицы" Саймон Льюис. Он моложе Гримшоу на три года, специализируется в области биологии ( групповой метаболизм растений, грибов и морских колоний). Кембриджское образование. На носу защита докторской диссертации по амазонским лесам. Увлечения: дикий одиночный туризм в труднодоступных регионах, дохристианские европейские культы и . . . конечно же, политика прямого действия. Первый опыт столкновения с системой: стихийные беспорядки в Стоунхендже, где Льюис, в 98-ом году активист "церкви друидов" встречал, согласно правилам выбранного культа, самый ранний рассвет года, но полиция, относившаяся к друидам скептически, попыталась воспрепятствовать их ночному собранию и рассвет осветил серьезное (более тысячи человек с обеих сторон) побоище на древних камнях неолитического календаря. Именно Льюис создал подробный, учитывающий все мелочи, от частоты движения машин до быстроты реакции охраны в супермаркетах, план штурма "квадратной мили", который блестяще удался. В штурме участвовало, по данным полиции, до шести тысяч человек, они действовали слаженно, четырьмя колоннами и десятком мелких, вооруженных рациями, групп, отсекали улицу за улицей, врывались в магазины и офисы одновременно и с парадного и с черного входов, передвигались по крышам, прыгая со здания на здание при помощи резиновых (альпинистских) навесных лестниц. Сейчас их проект насчитывает около трех сотен групп поддержки по всему миру. Участвуют самые разные люди: от активистов-экологов, до мистических анархистов, синдикалистов или служителей неугодных глобализму культов. Их последние, зарегистрированные спецслужбами, планы, состоят в том, чтобы превратить первый день третьего тысячелетия (имеется в виду 2001-ый, а не 2000-ый год) в сутки протеста, сопровождаемые где-то захватными стачками, где-то разгромом материальных символов империализма, где-то информационными диверсиями в прямом эфире, а где-то и прямыми столкновениями с властью, в зависимости от специфики региона. Но главная акция опять-таки планируется в Лондоне. Это оккупация и ритуальное разрушение того самого, все-таки построенного мемориала, посвященного миллениуму. Впрочем, более внимательные теперь спецслужбы, подозревают, что идея с первым днем тысячелетия подставная, специально разработанная для прессы, отвлекающая от настоящего более секретного сценария и удар в самое сердце глобализма последует чуть раньше или чуть позже, когда никто как раз не будет к этому готов. Настоящие радикалы не повторяются. Во всяком случае, полемика по этому поводу в евро-американских газетах и на ТВ сама по себе является победой, потому что заставляет задуматься многих читателей и зрителей о смысле и качестве происходящей вокруг социальной жизни.

Безусловно, целью вышеназванных людей и организаций является возникновение в странах "золотого миллиарда" нового радикального субъекта, который мог бы взять на себя вначале критическую, затем протестную, и, наконец, революционную, функции. В отличие от "детей 68-ого", всевозможных автономов, хаотов и классических анархистов-догматиков, новые радикалы Европы настроены более практически, скептически, жестко и, как бы это сказать, менее гуманитарно. Идеи "культурной революции", ситуационизм, леттризм, постструктуралистскую критическую традицию социального феминизма они, само собой, знают, но используют все эти прибамбасы больше для прикрытия, для обеспечения себе интеллектуального алиби в среде более старших интеллигентов и редакторов газет с битническим прошлым. В их кругу культивируется не маргинал, порвавший все связи с обществом поэт, всегда готовый к суициду, но молодой, вписанный в жизнь партизан, своего рода агент, действующий от имени предстоящей антиглобалистской революции. Ценится технический навык, мобильность, способность к концентрации и добровольной дисциплине, информированность и готовность переключаться с языка одних общественных групп на другой т.е. те качества, которые находились в загоне у прошлых, "психоделических революционеров". Не смотря на такой общественный рационализм новые непримиримые более терпимы к религии и мистицизму, нежели их предшественники, они больше не считают любой культ народным опиумом и активно участвуют в неортодоксальной религиозной жизни своих стран (речь идет не только об антибуржуазном нью-эйдже, но и о растаманстве, теологии освобождения, а так же о марксистском исламе). Они умеют считать и вовремя приходить на "стрелки", не испытывают эйфории перед наркотиками, свальным грехом и делезовской тарабарщиной. Цинизм по отношению к большинству прелестей современного мира искупается у них фанатизмом в области избранных "антиобщественных" целей и задач. Короче, поколение новых радикалов, пришедшее наконец на смену женственным и инфантильным "новым левым", наконец- то перед нами, и оно нравится нам гораздо больше, нежели те, кто готовил их приход. "Наше движение унаследовало поведенческую и мировоззренческую раскомплексованность выступлений 60-ых" - пишет Гримшоу всем интересующимся - " но в работе мы однозначно напоминаем скорее Коминтерн, каким его создавали Ленин, Радек и Люксембург, только без удушающего догматизма. Наше время не настало и не настанет завтра, но наша работа самая важная сейчас, готовить плацдарм для более глобальных выступлений против глобального же врага, выступлений, ведущих от ритуального протеста к необратимым изменениям".

А пока на общеевропейском фестивале некоммерческого кино "Метрополис" первое место в номинации "невозможно забыть" досталось документальному фильму, смонтированному из показаний видео-камер, заснявших подробности июньского бунта в супермаркетах, автосалонах, офисах и кафе.

Юбилей

После восстания 1848-ого префект полиции Османн приказал расширить парижские улочки и превратить их в бульвары, чтобы труднее было строить баррикады, но булыжники, которыми вымостили бульвары, стали в 68-ом идеальным материалом для новых баррикад, камни выковыривали отвертками и пневматическими дрелями.

"Студенческая революция" 68-ого опровергла все классические схемы, ее главной силой были отнюдь не "униженные и оскорбленные", а вполне благополучное поколение, дети послевоенного бэби-бума, "революция" случилась не во время экономического спада, но в момент пятипроцентного экономического роста и торговой экспансии Франции в соседние страны.

Много неправды сказано и о причинах выступлений. Пущенный желтой прессой миф о том, что студенты захватили университет в Нантере, протестуя против строгих правил в общежитиях, далек от реальности. В университете, начиная с января, часть студентов и многие преподаватели марксисты, старались полулегально ввести параллельное обучение, под видом факультативов и встреч они обсуждали разные аспекты демонтажа современной системы капитализма. Университетский городок был полон полицейских стукачей и не дремлющие власти попытались нелегальные курсы закрыть. В знак протеста студенческие союзы призвали своих сторонников к прямому действию. Их лидера Кон-Бендита и его товарищей обвинили в хулиганских действиях.

А на следующий день, 5 мая, ночные улицы Парижа осветились кострами из пылающих полицейских машин и покрылись баррикадами, это были первые баррикады со времен 44-ого года, когда французы выступили против немецкой оккупации. 6-ого мая те, кого полиция посчитала зачинщиками, оказались в тюрьмах. В тот же день шестидесятитысячная колонна студентов окружила университет, захваченный Кон-Бендитом и официально "закрытый" министром образования Аленом Пейрефитом. Первая масштабная ночь баррикад. Восемьсот тяжело раненых и тысячи отравленных газом. Студенты столкнулись уже не с уличной полицией, а с "ротами республиканской безопасности (CRS), французским ОМОНом, впервые испытанном в 1947-ом против бастующих рабочих и с тех пор используемом только против "внутреннего врага".

К местам уличных боев не допускали даже Красный Крест, но благодаря независимой радиостанции "Франс-Интер", ведущей прямую трансляцию с улиц, нам известна хроника событий и беспрецедентная жестокость CRS. Облака газа покрыли целые районы вокруг Латинского Квартала, студентов арестовывали даже в больницах, куда их увозили немногочисленные кареты скорой помощи. Символом этой ночи стала девушка, ослепшая от слезоточивого газа. Метафора майского восстания. Завравшееся и заворовавшееся буржуазное государство пыталось ослепить своих детей, не выдерживая их обвиняющего взгляда, пыталось отравить их нервно-паралитическим газом Си-Эс. С тех пор французские интеллектуалы называют политическую систему капитализма "нервно-паралитической". Журналистов удивила массовая солидарность парижан со студентами, они бросали помои из окон в CRSов, аплодировали восставшим с балконов, подкармливали баррикадников. Экстренный опрос показал, что 80 % населения страны поддерживает "хулиганов".

Ночи баррикад повторялись каждые 2-3 дня в течение месяца, 10 мая к студентам присоединились лицеисты, подросток, спасавшийся от "копов", прыгнул в сену и утонул, на улице Гей-Люссака арестовано 1500 человек. Самым модным поступком весны стало - привести свое авто для строительства баррикады.

Настали дни, концентрирующие в себе десятилетия. 13 мая началась тотальная национальная стачка солидарности со студентами, которая быстро вышла из под контроля и испугала своим размахом лидеров официальных профсоюзов. Для начала работу бросили 10 миллионов человек. Это была не просто всеобщая забастовка, но захват рабочими своих предприятий. "Рено", "Ситроен", судоверфи, больницы. Под лозунгом "Права не дают - их берут!" страна покрылась сетью рабочих комитетов, которые решительно устанавливали на контролируемых территориях новую народную власть, в частности, изгнав из сферы сбыта посредников, удалось снизить цены на 35-40 процентов. Телевизионщики бастовали под лозунгом "Освободим новости от цензуры!" и не разрешили президенту выступить на ТV, пришлось обращаться к народу по радио. 24-ого мая, после месяца революции, президентская речь показалась людям такой невнятной и бессодержательной, что 25-ого Париж опять покрылся баррикадами.

С этого дня начались настоящие "военные действия", продолжавшиеся до середины июня. На некоторых заводах захваченных рабочими боссов приходилось освобождать как заложников.

Не отставала от трудящихся и французская, традиционно левая, интеллигенция. Артисты, поэты и художники выступали в огромных цехах бастующих авто-гигантов, группа литераторов и плакатистов заняла особняк общества писателей и делала там плакаты, до трехсот вариантов в день . Особенно всем запомнился коллаж : человеческие руки, головы, глаза с ценниками, выставленные на продажу в мясной лавке рыночной системы. Социальная и культурная революции контролировались координационным центром в захваченном театре "Одеон". Медики на мотоциклах с красными флагами оказывали помощь раненым.

К июню забастовка парализовала Францию. Президент не мог дозвониться в Германию, потому что бастовали телефонщики. - Но я же президент - кричал Де Голль в трубку. - Забастовка не делает исключений - спокойно ответил ему дежурный по станции. Бастовали службы гостиниц, король Иордании Хусейн, прибывший на каннский фестиваль, не смог найти себе ночлега, да и сам каннский фестиваль прекратился. Ультралевые предложили сжечь центральную фондовую биржу, чтобы "вырвать у капитализма его сердце", но в этом не было нужды - биржа тоже не работала.

"Законность и правопорядок" вернулись во Францию благодаря двум вещам - жестокости карательных операций и продажности чиновников от оппозиции, которые согласились на компромисс с правительством после переговоров на улице Гренель. Как обычно, поддержал режим и Международный Валютный Фонд, выделив 300 млн. фунтов-стерлингов на "локализацию последствий". Однако, это была уже совсем другая Франция и , вообще, другая Европа, похожие события прокатились в те дни почти по всем западноевропейским столицам.

Парадокс, но все, что есть человеческого в западном обществе, все, что прославляют сегодня наши либералы и адепты капиталистического эксперимента - социальные гарантии, гибкая система амортизации конфликтов, альтернатива образа жизни, право интеллектуалов на открытую критику и проч., все это заслуга отнюдь не парламентариев и банкиров, это заслуга тех, кто восстал в 68-ом как раз против нивелирующей личность буржуазной цивилизации. Если кто-то, ничего не понимая в истории Европы, заявляет сегодня "там люби живут неплохо", мы должны помнить, они живут неплохо потому что они боролись.

Сартр, раздававший в те дни листовки в рабочих кварталах, вспоминает об одном своем знакомом. Он был крайне аполитичен и его полиция избила случайно, с кем-то перепутав, на следующий день он привез свою машину на баррикады и выковыривал булыжник отверткой. Еще через неделю он запросто судил о Мао и Бакунине. Подобно этому сартровскому персонажу, тысячи людей в Европе были мобилизованы протестом, привлечены к социальной деятельности, разбужены для десятков гражданских инициатив.

Революция не достигла своих великих целей, но все же смогла внедрить в жизнь кое-что из программы-минимум. Без бунтарей 68-ого не было бы всего того, что так нравится в Западе нашим просвещенным либералам. Наконец, без "великой забастовки и великого карнавала 68-ого" не было бы Адама Парфри и Хаким Бея, Тони Негри и Жиля Делеза, короче говоря, не было бы той блестящей традиции глобальной критики, которую мы воспринимаем как идейно и стилистически родственную.

Красный оркестр Латвии

Они меня искали. Наконец, мы встретились на вечере, посвященном истории левых "эсеров".

Эти люди не производят впечатления юнцов, начитавшихся запрещенных брошюр. Каждому из них чуть-чуть за тридцать, у каждого десятилетний литературный и политический опыт. Один издавал когда-то известный на всю СССР авангардный альманах, другой - успешный латвийский журналист, печатающийся в большой прессе, третий - лазутчик интернета, компьютерный хакер, изобретатель электронных вирусов, которые успешно мешают работе полицейских ведомств, а так же иностранных компаний, открывших офисы в Риге. Ни один из них не производит впечатления нищего, обиженного жизнью, раздосадованного судьбой неудачника, пустившегося в политику от безысходности. И все-таки они революционеры, именно так, и никак иначе они просят меня называть их, а вот имен просят, если можно, не называть, говорят, что латвийская политическая полиция это очень большие для них неприятности, я обещаю не называть, что я, первый день живу, что ли?

Они называют себя "Красный оркестр". Издают в Риге очень талантливую антибуржуазную газету "Генеральная линия", на русском, само собой, языке, для всех читающих по-русски. По убеждениям ближе всего к национал-большевизму, к "Элементам", к "Вторжению", сотрудничают со всеми, кто выступает против капитализма и колонизации. В Москву приехали познакомиться с нами, наладить постоянные связи. Своей первой задачей считают низовую пропаганду наших идей, трансляцию революционной программы в самой широкой народной среде, прямое действие. Получается у них пока очень неплохо. Показывают мне фотографии митингов, рассказывают как шли в майских колоннах с транспарантами "Капитализм -- дерьмо!" и "НАТО хуже СПИДа", узнают, что лозунг "капитализм - дерьмо!" придумал я в 94-ом году и смеются, очень логично все получается.

"Генеральная линия" в Риге распространяется со скоростью удачного анекдота, жаль, не средств на больший тираж. "Красный оркестр" очень адекватно работает и с современной идеологией и с модной стилистикой. Они отлично знают, что главное в информационной войне - символы, и визуально противопоставляют серп и молот знаку доллара. Проводят символические акции, выдвинули знаменитого латвийского "железного большевика" Теодора Нетте в президенты нынешней Латвии. Очень грамотно критикуют более "взрослую" оппозицию за излишнюю системность, нерешительность, осторожность в стратегии и прогнозах. ФБР только успело открыться в Риге, а "Линия" уже опубликовала подборку документов о том, как ФБР по всему миру подставляет политически некорректных с помощью поддельных бумажек и фальсифицированных уголовных дел, а так же о том, что по некоторым признакам именно ФБР причастно к взрывам синагог, которые вешаются на красно-коричневых. Вообще, разоблачительная сторона "Линии"безупречная. Они пишут о натовских крылатых гигантах, уже расположившихся на аэродромах Латвии, каждая такая "игрушка" стоит больше, чем весь военный бюджет страны, о подлинном(американском) лице местных ветеранов СС. Только разоблачениями "Красный Оркестр" не ограничивается. Опубликовали двадцатку самых страшных преступлений США против человечества, там есть все, от убийства Че Гевары до изобретения электрического стула и отказа Кобзону во въездной визе. Они инициировали массовую компанию за то, чтобы каждый оплачивал коммунальные услуги насколько может ему позволить семейный бюджет, наплевав на "новые правила" под лозунгом "ты не робот, чтобы исправно платить по счетам!" Они предложили в знак протеста против повременной телефонной оплаты в установленное время всем поднять телефонные трубки на 10 минут.

Помимо русских среди их читателей и симпатизантов полно нормальных латышей, которых тоже доконал капитализм и янки. Цель "Красного оркестра" - перерастание межэтнического конфликта в социальный, тогда, по их мнению, этническая проблематика как таковая актуальность потеряет. Все их программные материалы заканчиваются привычным для своих паролем - "Слушайте музыку революции. Мы с вами и среди вас." И эмблемой - профилем молодого бойца в буденовке, трубящего в горн.

Мы вместе идем на презентацию нового номера "Элементов" в Музей Маяковского, по дороге они делятся ближайшими планами, очень серьезными планами, разглашать которые пока не стоит. Я окончательно убеждаюсь, что такие люди уходят с баррикад только мертвыми.

"Красный оркестр" - показательная революционная группа нашего времени, не удивительно, что подобное началось именно в Риге - самой культурной и наименее варварской из прибалтийских столиц. Такие, как они - наш самый близкий аналог, такие, как они - национал-большевизм в действии, такие, как они - решительные руки будущего, трогающие ваше настоящее, которое для них не более чем "проклятое прошлое", прошлое позора, бесправия и поражения.

Агенты Евразии, солдаты социализма, апостолы исполнимой утопии, они с вами и среди вас.

Наш университет

1. Университет как "крыша"
Слово "университет" - идеальное прикрытие для совместной работы обособленных единиц, собирающихся перейти от протеста к сопротивлению и желающих координировать свою активность. Не "движение", не "партия", не "союз", даже не "сумма инициатив", а именно Университет как форма легализации. Определения к этой "крыше" могут варьироваться. Университет Евразии, например, Университет Прямого Действия или Университет Революции, в зависимости от ситуации, в которой вы находитесь.

Такая форма самообозначения перспективна по нескольким причинам. Во-первых, снимается целый ряд упреков и подозрений, предъявляемых обычно к партиям и движениям недоброжелательной прессой или прямыми оппонентами из "конкурирующей фирмы". Пока они придумают и сформулируют новые упреки и претензии к нашему радикальному просвещению, пройдет как минимум несколько лет. Несколько лет, которые они будут пожимать плечами в недоумении, а мы будем почти свободны от их контрпропаганды. Не будут же они бороться с "учебным заведением", пусть даже и столь экстравагантным, столь похожим на партизанский отряд.

Во-вторых вывеска Университета позволит отдельным нашим сторонникам или целым коллективам не менять своего партийного, конфессионального или административного статуса. Участвуя в работе Университета, они могут оставаться членами радикальных партий, религиозных общин или занимать те или иные посты, если считают это необходимым. Любые системные возможности применимы для лоббирования интересов нашего общего дела. Главный критерий - функциональность, насколько эффективно протекает "обучение" в данном конкретном случае т.е. как много люди делают для вмешательства наших идей в жизнь и насколько глубоко в них укоренены эти самые идеи, являются ли они ведущей мотивацией их поведения? Никто никогда в Университете не потребует от вас выйти из той или иной организации и перейти "к нам", требования иные - ежедневная работа и непрерывная рефлексия. Повышение уровня критичности в себе и других, делающее вас вначале протестующим, а после - сопротивляющимся. Отдельным слабохарактерным нашим "студентам" мы позволяем не признаваться в своей ангажированности даже самим себе.

2. Университет как движение
Лаборатория развития теории и ее практического применения. Люди из Университета и люди от имени Университета должны делать все, к чему их обязывают выводы проделанного анализа. А наш анализ, как известно, весьма опасен для таких вещей, как капитализм, неолиберализм, мондиализм, транснациональная глобализация, массовая культура, геополитический Запад и т.д. ( ряд можете продолжить сами). Университет имеет право на все, потому что это Университет Действия. На вопросы глупых журналистов мы будет отвечать, что понимаем обучение активно, как непрерывный и опасный практикум, проверяющий теорию. И потому само собой занимаемся политической борьбой, энтризмом, альтернативным прогнозированием, разведкой и контрразведкой, прямым протестным действием и т.д. Университет нового типа это еще и политическое движение, но это НЕ ТОЛЬКО политическое движение. Это абсолютная оппозиция и полная альтернатива всему, что мы считаем не оправдавшем наших надежд. В буржуазном обществе обычный университет это школа пассивности и подчинения, оторванная от ежедневной жизни фабрика тяжелых "горьких" истин, эскалатор ничего не значащей карьеры. Одна из тысяч причин ненавидеть буржуазное общество. При достаточном успехе наших усилий Университет может стать очевидным или тайным источником власти. Не надо стесняться того, что Университет стремится к власти, точнее говоря, к глобальной трансформации понятия, функций и механики власти, разлитой в обществе. Это и есть наш вариант аристотелевского "правления мудрых мужей".

3. Университет как университет
Все критические традиции второй половины нашего века ставили одной из центральных проблему образования, и все совершали какую-нибудь из двух популярных ошибок. Первые пытались создать учебное заведение при уже существующем политическом проекте. Так действовали сапатисты в Мексике, "образовывая" крестьян, так действовали троцкисты в Англии и Франции, "образовывая" рабочих, экологи в Германии, "образовывая" земельные муниципалитеты. Другие наоборот пробовали разместить политический проект при обыкновенном, системном университете, нечто вроде "красных баз восстания" в Сорбонне и Нантере, или "автономных центров" в римской и мадридской высших школах.

Мы же предлагаем идти третьим путем. Мы - это и есть университет. И помимо легальной "крыши" и действующей разветвленной организации, наш Университет это еще и университет в самом привычном смысле. Семинары, лекции, дискуссии, презентации. Возникновение альтернативных библиотек "проклятых" текстов. Экспедиции в прамом и переносном смысле. Предпочтительно "круговое обучение", когда каждый преподает то, в чем компетентен, потом желающие пишут комментарии к его курсу и предметом следующего обсуждения становятся уже сами эти комментарии, порождающие новый виток рефлексии и так, пока тема не будет считаться временно исчерпанной. Такая форма очень сплачивает людей, давая им первичный опыт по созданию новых коллективов. Издание газет, которые при всей некорректности могут рассматриваться как "учебные пособия". Вообще, издание и распространение нонконформной газеты - захватывающая игра, обучающая борьбе. Очные и заочные формы. Создание региональных структур сопротивления под видом расширения университетской базы. Проведение съездов, являющихся одновременно вполне легальными "научными" конференциями по вопросам социальной истории, геополитики, теологии, политических технологий и просто по партизанской войне. Веселая наука восстания. Эта наука всегда бывает новой. Ее предстоит не только изучить. Ее предстоит создать.

Зарегистрировать Университет гораздо проще, чем партию. На первом этапе можно вообще обойтись без юридического статуса и просуществовать пару сезонов неформально.

Главный прием литературы

Политологическая путаница

Большинство известных нам литературных приемов: метафора, сравнение, метонимия, гипербола и т.д. - прямо отсылают нас к магическим операциям с объективной реальностью. Например, уже само допущение переноса свойств означающей части на означаемое целое, оклик "Эй, борода!" дает нам первое представление о том, что можно, оперируя с частью, в данном случае, с бородой, волосами, подвергнуть некой трансформации ("позвать") и того, кого эти волосы, эта борода, означает. Если одна вещь или явление выступают в языке в качестве аналога и представителя другой вещи, то воздействуя на аналога мы вступаем в контакт с этим, недоступным нам сейчас объектом, к которому стремимся. Такова природа художественной знаковости.

Морфологические и композиционные приемы строительства текста повторяют элементарные приемы герметических практик вплоть до стихотворных форм, целые жанры классической поэзии в упрощенном, обмирщенном, редуцированном виде повторяют заклинания, вызывающие "гениев места", "хозяев стихий", "посмертный облик" и т.д., не говоря уже о поэзии авангардной, начинавшейся просто как попытка нового, социального экзорцизма.

Все это довольно банально. Хотелось бы обратить внимание на прием, который можно выделить как самый важный и главнейший в тексте, из тех, что адресуют нас к сакральному. Прием, воплощающий в себе общий смысл всех остальных приемов. Этот прием - умолчание, пропуск, эллипсис.

Собственно, литература и отличается от пропаганды тем, что о главном она умалчивает. Любой мастер, будь он заклинатель, экзорцист или просто автор текста, знает, что изящная система доказательств, которую он строит, может иметь как минимум два (обычно больше) одинаково неопровержимых результата, и выстроенной системой символов всегда может воспользоваться в противоположных целях другой, не менее искусный, мастер или конкурирующий коллектив. Поэтому все процессы, спровоцированные автором, должны содержать в себе логически непреодолимый парадокс, этот парадокс делает удачный текст вечно непредсказуемым, всегда "не прочитанным до конца", не сводимым к строгой морали. Этот парадокс отличает творчество от агитации. Этот парадокс, собственно, и является, настоящим "посланием", главным "мессиджем" текста. Такой парадокс может быть выражен исключительно невербально, т.е. через умолчание. Автор умалчивает о самом главном, виртуозно исполняя все остальное, то, что указывает, ведет к самому главному. Мастер оставляет на месте самого важного зияние, притягивающую вас пустоту, которую вы, попав в плен текста, уже не можете не восполнить. Но чем вы ее восполняете? Возможны варианты. В нахождении этих вариантов и состоит работа читателя, ибо чтение это не развлечение, но восполнение зияющей пустоты, поиск отсутствующего центра. Читатель создает свой набросок главного, свой знаковый портрет первичного смысла высказываний.

Не проще ли спросить о смысле у самого автора? Дело в том, что автор текста не имеет в отношении своего текста никакого патента на истину. Комментируя свой собственный текст, объясняя, что собственно, он хотел сказать, автор предстает перед нами уже не в роли автора, но в роли не более чем осведомленного читателя, а значит, как комментатор своего творчества, автор мало чем отличается от нас, посторонних, так же воспринимает умолчание о главном как неразрешимый, но обязательный вопрос. Такова судьба любого светского искусства.

Эта ситуация изложена в остроумной легенде о строительстве Кельнского собора. Совет знаменитых архитекторов, планировавших строительство, обратился к одному, известному им, демону, "искуснейшему зодчему в Европе" с просьбой помочь им создать такое здание, равного которому еще не было. На каждом новом этапе постройки послушный демон являлся и демонстрировал архитекторам подробный инженерный план. Однако, когда собор был уже почти готов, самый богобоязненный из архитекторов по имени Герард, опасаясь, что демон всех похоронит, обрушив своды во время первой же литургии, на очередной встрече с демоном выхватил чертеж у него из рук и бежал, чтобы продолжить строительство исключительно человеческими силами. Самая главная часть чертежа Кельнского собора осталась в когтях у демона. Поэтому собор считался недостроенным, с отсутствующей главной частью. Но именно благодаря этой отсутствующей главной части собор все-таки считался богоугодным сооружением, памятником духовной бдительности, а не воплощенным демоническим проектом.

То же происходит и с провоцирующим зиянием, замещающем истинное содержание, со знаком требовательного отсутствия в центре всякого литературного текста. Этот знак как нельзя нагляднее обнажает положение наших слов между первым и вторым пришествием Спасителя. Ожидание нечеловеческого Логоса.

Сверхсознательное, надиндивидуальное зияние, которое каждый из нас должен пытаться восполнять в течение всей своей земной жизни, как бы отвечая на бесконечный тест, спрятанный в тексте. Этот принципиальный пропуск, на котором держится вся словесная архитектура, великий отказ от главного высказывания, потому что претензия на такое высказывание была бы прямым богоборчеством. Эта недостающая часть, оставшаяся там, где ее место, по ту сторону всех описываемых событий и литературных форм, место, где скрыт до поры огонь, призванный всех нас очистить в конце мировой истории.

Именно это и позволяет нам, предлагает нам, заставляет нас услышать нездешний гул последнего огня. Именно этот - главный прием литературы переделывает "потребителя информации" в читателя, отвечающего на вопрос.

Социальность текста
Принятое в сегодняшних "культуроведческих" СМИ представление о социальности или асоциальности текста иногда просто шокирует. Так, недавно, ведущая "продвинутой" (что и куда продвинуто?) телепрограммы "Положение вещей" признала поэта Пригова "социальным", потому как он пишет про милиционера и про отсутствие тортов в магазинах, а вот многим другим в социальности отказала, у них, видите ли все про березки, про Эльдорадо, про огненных принцев и снежных королев. Изо всех сил пытаясь вырваться за рамки "советского невежества", многие забывают аксиому тех лет, принятую, кстати, до сих пор и в Европе: любое искусство, и уж тем более любой текст - социальны.

Любой сюжет и любая композиция, так или иначе, в пользу тех или иных сил, отвечает на социальный вопрос. Большинство сюжетов, включая самые отвлеченные и, на первый взгляд, далекие от общественной проблематики, посвящены перспективе социального освобождения, т.е. преодолению отчуждения в ежедневной жизни. Эта перспектива выражена через художественные образы, потому что иначе, при строгом научном описании, парадокс социальной ситуации никогда до конца не схватывается.

Предположим, перед нами рассказ про человека, который пытается купить (сорвать, отнять у кого-то) букет цветов и все время терпит неудачу за неудачей, возвращается домой и там, в почтовом ящике, находит стандартную поздравительную открытку с изображением букета. Мы имеем полное право прочесть этот текст как рассказ о невозможности (затрудненности) освобождения человека и о малоутешительной замене, которую предоставляет нам Система, тиражирующая иллюзии, чтобы держать нас в вечном подчинении. Эта замена осуществляется через "почту" т.е. через присвоенный (приватизированный) капиталом инструмент коммуникации внутри общества. В современных условиях самым действенным из таких инструментов, работающих против народа, являются СМИ. Пример, конечно, грубоватый, зато наглядный.

Подобный анализ текста неизбежно приведет к старательно избегаемому либералами разговору об относительности социального освобождения, ведь свобода не есть нечто само собой разумеющееся. Кто, собственно, описанный в тексте "человек", откуда он взялся и чем продиктованы его предпочтения, какими национальными, религиозными и классовыми интуициями? Ответы открывает сам текст. В предложенном выше примере герою предлагают стандартный суррогат, санкционированное "хозяевами жизни" и операторами коммерческих зрелищ изображение, тогда как он стремится к неповторимому сочетанию красоты и природы. Автор протестует против постиндустриального атлантистского "общества контроля", утвердившегося в мире под именем "западной модели". Таким образом, характер освобождения мы так же вычитываем в тексте, сравнивая между собой несколько похожих образов у интересующего нас автора. С точки зрения евразийского проекта, настоящее освобождение невозможно без возврата к традиции и без прямого социального действия, утверждающего эту традицию. Освобождение сегодня это не эмансипация, как считают либералы, но деколонизация, национально-освободительный жест.

Возможны, конечно, и другие версии расшифровки, например, психоаналитическая, предлагающая читать любой текст как историю удачного или неудачного эротического приключения, но способ, который мы предложили выше, полезен прежде всего тем, кто ищет политического смысла в литературе и литературного начала в политике.

Так называемый "авангардный" текст отличается от так называемого "классического" только тем, что "авангардная" литература разоблачает в себе эту социальность. Большинство работ французского марксиста Ролана Барта, особенно статьи и книги периода, названного тамошними буржуа "террористическим", посвящены этой проблематике и убедительно доказывают, что весь "новый роман" на самом деле занят перспективой антибуржуазных движений, кафкианцы почти всегда пишут о гибельной организации коллектива по производственному принципу и т.д.

Наглядная аналогия для тех, кто хотя бы в общих чертах знаком с марксизмом. Авангард отличается от классики тем же, чем отличается, по мнению Маркса, обычный рабочий класс от пролетариата. Рабочий класс превращается в пролетариат только после того, как осознает свое историческое предназначение, перестает быть классом для других и становится классом для себя. Точно так же литература осознает свой социальный смысл, перестает быть литературой обслуживающий и становится литературой, освобождающей читателя.

Известная нам со школьной скамьи триада "завязка-кульминация-развязка" т.е. причина, возможность и результат освобождения темы через композиционную форму повторяет судьбу любой политической идеи, проходящей во времени через общественный ландшафт. Ритм, музыкальность, размеры и пропорции частей текста подчинены этой задаче.

Чуть сложнее для обыденного понимания то, что и композиционная сторона ведет себя подобным "политическим" образом. Бесконечный повтор одной и той же, организующей текст, формы выдает в авторе настаивание на однозначно выбранной, безвариантной, социальной модели. Хаотичная смена форм композиции говорит о неспособности или нежелании, страхе политического выбора, чаще всего свойственного мелким буржуа, а заметное, но не тотальное преобладание одних приемов над другими свидетельствует о вариативном социальном проекте автора, но со слабой, всегда обреченной на проигрыш, внутренней оппозицией.

Осознавать всего этого автору вовсе не обязательно, а вот многим читателям такой взгляд прибавил бы бдительности.

Насколько полезна такая осознанность для автора, не излишняя ли это рефлексия, не лишает ли она творца интуитивной честности - вопрос вечный и во все времена открытый. Важнее другое, после эпохи авангарда, мировую культуру оккупирует постмодерн, не решивший и не собирающийся решать проблему освобождения, столь остро осознанную авангардистами. Постмодерн пытается "снять" проблему при помощи тоталитарной и абсурдной корректности, ситуации мнимого равноправия всех существующих текстов перед пустотой, заполняющей место полюса культуры. Мы видим, что в реальной жизни такое совершенно невозможно, но нас волнует другое: - возможна ли конкурирующая программа, альтернативный проект, наш, евразийский ответ атлантистскому постмодерну, каким он может быть?

Постмодернизм Востока против постмодернизма Запада

Западный постмодернизм совмещает периферии любых культур на том основании, что центр у культур вообще отрицается как тоталитарная претензия. Там царит корректность, атомизация, равнодушие, состоявшаяся деконструкция модернистского прошлого т.е. западный постмодернизм негативен, он все отрицает (снимает), делая любой жест произвольным.

С некоторых пор оракулы либерального общества зрелищ, победившего на Западе, публично опасаются другого, строго обратного, восточного постмодернизма (см. доклад футурологической группы соросовского фонда в Праге). Восточный постмодернизм, предполагаемый ими как опасная возможность, должен совмещать именно полюса многих культур, обнаруживая их индоевропейское происхождение. Там правит онтологическая бдительность, прошлое расшифровано как послание и требование к потомкам. Восточный постмодернизм все утверждает т.е. окончательно обнаруживает, он может состояться только как большой евразийский стиль. Такая возможность убедительно подтверждается на примере Нового Славянского Искусства в Восточной Европе, арт-деятельности Курехина, фильмов Кустурицы, Новой Академии в Петербурге. Однажды в истории подобное уже случалось, мы заняли у европейцев их пресловутый нигилизм, но привело это отнюдь не к европеизации нашей страны, а к большевистской революции и возникновению невиданно мощной Империи Сталина.

Главное условие всякого стиля - согласие художника на повтор, конечно, речь идет не просто о механическом повторе, старое каждый раз находят по-новому, и все же сущностно оно остается древним, традиционным. Стиль - не только согласие автора повторять за классикой, но и согласие общества повторять за художником. Политический стиль это во-первых согласие вождей, лидеров, махатм из века в век повторять друг друга, во-вторых, согласие народа, населения, паствы, повторять за своими лидерами. Стиль в своей природе недемократичен, путем референдума художников не возникнет ни готика, ни барокко, путем всеобщих выборов не появится Империи. Откровение сохраняется в знании, в символе, в завете, вожди соглашаются служить откровению, а народ - вождям. В этом социальный смысл стиля. Парадокс понятия "большой стиль", по-другому называемого "тоталитарным искусством", в том, что стиля в чисто искусствоведческом смысле там как раз и не существовало. Сталинский стиль совмещал в себе классицизм, конструктивизм, русский стиль, критический реализм, готику, барокко и т.д. Однако это был именно сталинский стиль, а не бессистемное смешение. Советская Утопия находила себя в образах всех предшествующих эпох. То же можно сказать о художественной модели Третьего Рейха и других "некорректных" стран.

Большой стиль является только там и тогда, где перед художественным миром ставятся не художественные, а социальные задачи т.е. стиль становится большим, если обнажает свою политическую природу. Общество большого стиля, мобилизованное Утопией, получает уникальную возможность отнестись ко всему художественному и политическому прошлому как к застывшему ландшафту, из которого люди могут взять все, что понадобится им для путешествия в Утопию. Возможность большого стиля есть метафора исторической возможности имперского проекта. Сторонники такого проекта относятся к прошлому мира с тем универсализмом и всечеловечностью, которую чувствовали славянофилы и которую пытались сделать былью русские большевики.

Либеральная критика доказывает, будто западный постмодернизм это и есть большой стиль мондиалистов, в своей функции он сводится к коммуникации. Это значит, что само наличие мультимедийных блоков в домах западных людей полагается как единственно допустимая и корректная форма Большого Стиля, их объединяет только зависимость от технического универсализма. Восточный постмодернизм - великий стиль Евразии, которого они боятся и ждут как наказания, поставит другие, имперские задачи расположения всех элементов действительности в правильном порядке. Критерий правильности - традиция. Наш ответ на вызов западного постмодернизма - большой евразийский стиль, утверждение которого возможно лишь одновременно с приходом коллективистского, утопического и тоталитарного режима под знаменем консервативной революции.

Действует ли торт против бомбы
Не вызывающий дождя

Бельгийский писатель Ноэль Годен приговорил самых популярных натовских лидеров и самых красноречивых лжецов западных СМИ (всего 22 персоны), освещающих войну в Югославии. Приговорил к закидыванию их свежими бисквитными тортами. К предупреждениям Годена представители власти и прессы всех континентов относятся весьма серьезно, ибо он известен не столько своими антибуржуазными книгами ("Торт и Наказание") или актерско-режиссерской работой в некоммерческом европейском кино, сколько акциями прямого действия.

Первой бомбардировке тортом от его рук подверглась в 69-ом году Маргарет Дюрас, писательница-авангардистка, примитивистскими текстами которой зачитывались тогда все так называемые "интеллектуалы". Однако, причиной нападения стала не литературная зависть, а то, что Дюрас отказалась публично поддержать всеобщую студенческую забастовку во Франции, хотя активисты прямо к ней обращалась, и ей это в общем-то ничего не стоило.

В дальнейшем "европейская кремовая армия", созданная Годеном, бомбила бисквитом многих недостойных "звезд" политики, бизнеса и эстрады. От их тортов пострадали ведущие французских новостей, издевавшиеся над забастовщиками, министры и депутаты парламента, поддерживавшие финансовых олигархов и засилие идиотской американской "поп-корн-культуры" и т.д. На одном фестивале досталось даже Жану Люку Годару, променявшему, с точки зрения "бисквитников", великие идеи Мао и Че на абстрактную и бесплодную критику шоу-общества.

Пикантность ситуации в том, что всерьез преследовать Годена (сейчас ему 53) и его последователей для пострадавших знаменитостей не представляется возможным. Во-первых это "мелкое хулиганство", а во вторых, требование расправы навсегда испортило бы имидж "идолов буржуазии". Многие представители прессы сочувственно относятся к "бисквитным акциям" просто потому, что боятся попасть в список мишеней. Это позволяет "банде Годена" утверждать, что их бисквит есть дополнительный, созданный самим народом, способ контроля над власть имущими и голову морочащими.

Дошло до того, что самому Годену физически невозможно появиться хотя бы метрах в ста от какой-нибудь, охраняемой звезды. Полицейские, телохранители и следящие агенты спец.служб узнают его издали, даже когда этот "враг общества" в гриме. Из этой ситуации вышли просто, собравшись дома у Годена и обсудив все детали, молодые активисты "бисквитной войны", которых становится все больше, отправляются на место самостоятельно. В феврале 98-ого торт в морду получил Билл Гейтс, глава "Майкрософта", один из самых богатых людей планеты. Неприятность случилась у входа в "Concert Noble" (Брюссель). Участвовало тридцать метателей. Четыре торта попали "компьютерному гению" в лицо. Обалдевшая охрана не знала, открывать ли огонь, закрывать ли собой Гейтса. В итоге, большинству мстителей удалось стремительно скрыться.

Годен в комментариях для прессы, интересовавшейся, почему он всю жизнь использует торт и ни разу не прикоснулся к динамиту, развивал свою любимую мысль о том, богачи и хозяева корпораций это первые жертвы капитализма со всеми его комплексами и абсурдными правилами, поэтому его "бойцы" наносят удар не по личности этих несчастных, но по их чрезмерному самомнению, раздувшемуся на деньгах и промоушене.

В бельгийском отделении "Майкрософта" после этого, между прочим, начались самые настоящие репрессии. Менеджеры заподозрили, что среди служащих есть сочувствующие Годену "паршивые овцы", которые и подставили Гейтса, сдав "бисквитникам" карту его передвижений по городу. Диверсантов ловят до сих пор. Неизвестно, есть ли они на самом деле, но ироничный Годен с радостью подтверждает их наличие: "конечно, они не анархисты, как мы, и им нравится их работа, но все же их тянет блевать от их начальства".

Еще одна шумная акция 9 октября 98-ого. К право-либеральному экономисту Милтону Фридману (в России употребляемый чаще в паре с Хайеком, Фридман известен как идеал Гайдара, Борового и Чубайса) подошел Эл Деккер, "солдат кремовой войны" и со словами:"Неплохой день для торта, господин Фридман!" - залепил ему с размаху всю физиономию большим подарочным тортом. Позже, уже в полицейском участке, Деккер заявил, что протестовал против того сценария грабительской приватизации, который насаждает Фридман в доверившихся ему латиноамериканских странах (был советником чилийской военной хунты, консультировал перуанского президента). Ноэль Годен помог товарищу с адвокатом и добавил, что считает Фридмана лично ответственным за "травму окружающей среды, обнищание миллионов и экономический коллапс целых регионов, включая нынешнюю Россию, где тоже купились на его провокацию". Итак, Годен приговорил НАТО. Он считает, что никакие общественные институты, никакие СМИ, в силу их проплаченности, не могут сейчас осудить и наказать тех, кто устроил югославскую войну. Он не террорист и не будет ни в кого стрелять, он не правозащитник и не пойдет никуда жаловаться, все, что он может - "опустить этих мрачных международных сук (термин Годена) при помощи торта". Олбрайт, Солана, Блэр, Фишер и далее по списку еще восемнадцать персон.

Там, где кончается история, начинается Революция

1. Революция - высшая и единственная сегодня форма образования, ибо только она позволяет пережить любому из нас тот истинный (бессловесный, наднациональный и сверхиндивидуальный) опыт, который ранее был доступен человеку в результате инициации.

Одновременно, революция это расплата человека за то, что он неправильно живёт, и, в некотором смысле, за то, что он живёт вообще, ибо любая личная индивидуальная жизнь, отделённая границами от окружающих есть форма эксплуатации этих "окружающих".

2. Революция это не средство. Революция это цель. Революция это и есть тот режим, который мы исповедуем. Может ли общество остаться в состоянии революции больше нескольких секунд (часов, дней, месяцев, лет, десятилетий, веков, тысячелетий)? Уже сама постановка вопроса свидетельствует о том, что да, может. То, это имеет длительность, при благоприятных условиях, может иметь "любую", а значит и бесконечную длительность, совпадающую с размерами пространства и протяженностью времени, т.е. с некоторого момента революционный процесс становиться необратимым. Это утопия.

3. Что такое утопия? Когда люди берутся выполнить программу, всерьёз рассчитывают на успех и терпят поражение - это неудача. Когда люди и не собирались достигать декларируемого - это ложь, оппортунизм. Утопия - это совсем другое. Утопия это когда люди понимают всю невозможность замысла, однако всерьёз рассчитывают на победу, собираясь в процессе движения к цели преодолеть собственные границы , перестать в результате борьбы быть тем, чем они являлись в начале, и тем самым сделаться способными к совершению невозможного.

Утопия - мать революции. А идеология - это вторая мать. Отца у них нет, ибо Революция - дитя нестандартного брака, она - плод феминистичного и одновременно мифического соития.

4. Зачем Революции необходима вторая мать - идеология ? Многие считают, что она помогает сооружать новый мир после революции, но думать так означает не думать вообще. Это "после" всегда означает "вместо" и претендует быть компенсирующей заменой революции, но революция это один из немногих социальных процессов, замена которого невозможна, т.е. никакой другой процесс не даёт вам таких же результатов. Не стоит принимать "x" за "y" и находиться у этой иллюзии в плену, в конфликте "мать - дочь" (комплекс Электры) революционер выбирает молодость. Идеология нужна революции не для творения будущего, но для разрушения прошлого. Её формула заставляет бойца находить наиболее уязвимый сустав механизма, внутри которого каждый из нас заключён от рождения. Обнаружить с помощью идеологии слабые сочленения вы готовы, чтобы нанести по ним удар и вывести подвижную механическую тюрьму из строя. Идеология - это карта местности, на которой действует ваш партизанский отряд, однако, в лесбийском контусе с утопией идеология играет подчиненную, пассивную роль.

5. Какие элементы могут сегодня стать составляющей основой революционной идеологии?

Антииндустриализм (антиобщественный экологизм) как комплекс проектов, утверждающих, что если динамика материального потребления не будет снижена, человеческий вид как факт истории перестанет существовать Т.е. ленинский тезис о том, что индустриальные рабочие похоронят мировую систему капитализма остаётся актуальным, однако эта "мировая революция" выглядит сегодня как глобальный экологический кризис, и похороны капитализма в такой же оптике совпадают с похоронами человечества. Необольшевизм как деструктивное использование в целях революции советского имперского мифа, оформленного и транслируемого на окружающих самыми ситуационистскими, "нью-лефтовскими", провокационными способами. Особенно полезен такой необольшевизм для поколения, выросшего уже без советского прошлого и лишенного реальных советских (память - последнее прибежище контрреволюции) воспоминаний. Революция заменяет так называемую память никем не контролируемым воображением. Наконец, третьей составляющей перспективой революционной идеологии может стать экзальтированная религиозность (неортодоксального) сектантского типа. Уместно требовать отделения религии от церкви вместо прежнего, близорукого требования отделения церкви от государства. Церковь - это и есть государство и наоборот. Антиклерикальность революции должна состоять в клерикальности, доведённой до абсурда. Например, провести подробный социологический опрос в среде служителей культа (проект "потусторонняя социология") и на базе данных опроса опубликовать в виде процентных диаграмм демографическую карту рая, т.е. сколько попадает в рай (в пропорциональном соотношении) рабочих, служащих, безработных, предпринимателей, сколько мужчин и женщин, детей и взрослых, гомо- и- гетеросексуалистов, зоофилов, импотентов и т.д. Потом провести аналогичные опросы среди других групп населения и в итоге мы получим общенародную максимально объективную социологическую картину рая, которая должна быть доступна каждому как карта метро. Это типичный пример современной революционной работы. Абсурдистское законотворчество (предложение парламенту проектов по реализации революционной идеологии) - очень эффективный вид борьбы. Пример такой "потусторонней" юриспруденции - революционеры предлагают заменить денежный обмен между гражданами рассказыванием снов. Сны могут быть подлинные, могут быть сочинённые, главное, чтобы они понравились получателю. Такие вербализованные сны могут стать доминирующей в обществе валютой и тогда развитие воображения и внутреннего зрения станет насущной необходимостью физического выживания. Внедрение подобных законопроектов помимо образной критики рынка позволяет декларировать свои цели - конвертация реальных человеческих возможностей как единственная справедливая валюта внутри нового коллектива и иерархия, основанная на естественном распределении этой единственно справедливой валюты.

6. Революционер стремится не к постреволюционному, а именно к революционному состоянию. Ни одному революционному проекту не удалось действительно воплотить претензии собственной идеологии, ни одна из конкурирующих программ к этому не стремилась. Революция - это и есть тот "строй", тот "изм" в процессе которого преодолевается отчуждение. Революция отдаёт будущее не Идеологии, но Утопии. А Утопия имеет дело не с историческим, размещенным в календаре, будущим, Утопия имеет дело с неким "вечным будущим", которое лежит по ту сторону линейного времени. Утопия - это остров , отделённый хаосом от материи эвклидовой геометрии, остров, на котором должен оказаться каждый революционер. Путь в это "неисторическое" будущее сугубо индивидуален, но этот сугубо индивидуальный путь возможен лишь в процессе соседства твоих усилий с усилиями многих других революционеров, иначе партизан-одиночка закончит банальным стандартным безумием, которое есть отнюдь не освобождение, но простая проекция конфликта с социумом на индивидуальном уровне. Для осуществления Утопии необходимо существование нового революционного коллектива, одновременно берущего на себя функции общины, партии, церкви и психиатрической клиники.

Пример возникновения нового коллектива в среде одноклеточных. Нехватка привычного количества пищи неожиданно заставляет сотни тысяч микроорганизмов, существовавших в условии сытости совершенно автономно, объединиться в колонию, коллективное тело, многоклеточное существо с гораздо большими возможностями, другими энергетическими затратами, новыми представлениями об опасности и безопасности. Отдельные одноклеточные по разным причинам не участвуют в новом коллективе и, либо погибают, либо мигрируют в более сытую среду, что не всегда удаётся. Очевидно, что ни одна самостоятельная клетка не в состоянии воспроизвести на своём уровне ту механику стимулов-реакций, которой обладает общее коллективное тело. Объединение - их идеология. Многоклеточный организм - их Утопия. Похожим образом соединяются молекулы в новые вещества по принципу валентности.

7. Практическая революционная работа сегодня может иметь много неклассических форм - информационный заговор группы журналистов, создающих в сознании читателей необходимую для революции популярную мифологию, к такому информационному заговору могут быть привлечены и совсем далёкие от революции репортёры и аналитики, воспринимающие подрывную фальсификацию как "утечку" из "конфиденциальных" источников. Возможны действия в плохо контролируемых правительством регионах - дикие диггеры под землёй, телефонные хулиганы, способные обзвонить за день несколько сот учреждений, хакеры - взломщики и авторы компьютерных вирусов, выводящих из строя оперативные программы и целые базы данных в редакциях, банках и правоохранительных органах, Уличные дестроеры, способные превратить мирную демонстрацию в столкновения с властями и погромы в магазинах. Все эти провокаторы - клетки будущего"нового коллектива". Революция требует личного и ежедневного творчества на основе текущих событий, хлам типа "Поваренной книги анархиста" хорош лишь как пример провокационного бестселлера, но не в качестве пособия. Представьте себе, чем может кончиться в огромном мегаполисе регулярное исчезновение электричества в целых районах и на предприятиях в никому не понятном ритме в течении целых недель (за ритм можно принять переложенный на азбуку Морзе текст какого-нибудь из декретов Ленина или текст песен про "Анархию в соединённом королевстве".

8. Новому коллективу угрожает как опасность "салонности" так и опасность "партийности". Люди нового коллектива должны сознавать свою личную ничтожность перед лицом своей Утопии и своё личное величие перед лицом своей идеологии. Революционеры зависимы от утопии, транслируемой через них на общество невербально (поведение, пластика, цветовые и звуковые пароли), но революционеры свободно ведут себя в отношении идеологии, транслируемой на общество вполне вербально. Люди нового коллектива, вступая во все антиправительственные группы и участвуя во всех конфликтах обязаны таким образом "подставляться". Когда они собираются, происходит собрание, продвигающее вперёд их планы, когда они расходятся то образуют невидимую сеть. Пока человек жив, он находится в контрреволюционном состоянии. Вечное будущее - это то, что последует за так называемой смертью и то, что предшествует рождению, т.е. состояние "до" и "после" индивидуальности. Но кем каждый из нас станет в вечном будущем - зависит от так называемого периода жизни. Жизнь есть форма тестирования. Тестирования на способность к восстанию. Отличие нового коллектива от старого коллектива внешне выглядит так- люди нового коллектива не выглядят психологически кастрированными. Тогда как любой представитель общества на их фоне выглядит как стукач, психологически сломленный и целиком зависимый от внутреннего ужаса перед хозяевами и перед "иным, незнакомым" одновременно. Новый коллектив - художественно-политическая армия, призванная уничтожить понятие художественности как и понятие политичности, как внутри своего коллектива, так и в любой отдельно взятой голове.

9. История - это конкурс конкурирующих программ, непрерывный опыт утопии. Новый коллектив - это заговор с целью прекратить конкуренцию на рынке программ. Новый коллектив - это конкурирующая программа, завершающая (истребляющая) историю, в этом смысле наши цели полностью совпадают с либеральными, но с обратным заряжающим знаком. Т.е. на самом деле цели революции полностью, как зеркальное отражение, противоположны либерализму. При контакте одинаковых, но противоположно заряженных частиц неизбежен взрыв с высвобождением разрушительной энергии.

10. Революционная литература - любая, которую в данный момент читает революционер. Всё, от инструкций к тампонам, до ведических гимнов, любой текст учит нового человека действовать.

11. Согласно утопической тактике, люди нового коллектива для скорейшего осуществления Революции поддерживают внешне взаимоисключающие проекты. Участие в акциях нео-луддитов, хакеров, криминальных синдикалистов, проповедующих производственный саботаж т.е. бессрочные и несанкционированные забастовки с последующей порчей конвейеров, сочетаться с модернистскими научными разработками и экспериментами, например - поиск дешёвых способов получения энергии, подрывающих финансовое господство нефтяных и газовых компаний. О какой "диктатуре мирового рынка" может идти речь, если у каждого в кармане будет лежать личный безопасный реактор, равный по мощности современной АЭС? Другой пример - создание генетических мутантов или клонированных копий человека - универсальных штрейкбрехеров, которые на радость транснациональным корпорациям заменят в цехах капризных и "развращенных профсоюзами" рабочих, что приведёт к немедленной дестабилизации на рынке труда так называемых "цивилизованных" стран. Речь идёт так же о том, чтобы отказаться от предлагаемого нам относительного 9биологического либо виртуального) бессмертия ради бессмертия абсолютного - вечной жизни на острове нашей Утопии. Физическое и "информационное" долголетие во всё время обновляемом теле или в компьютере станет реальностью уже в первой половине ХХI века, тогда как наше "альтернативное" бессмертие - остров роботов-ангелов, посвященных, прошедших инициацию в новом революционном бесклассовом и интернациональном коллективе, было возможно всегда. Для реализации такого бессмертия достаточно революции.

12. Революционер - это субъект, переживший разрыв общественного договора, тем самым он становиться аморальным с точки зрения институтов современного общества, т.е. революционер имеет санкционированное новым коллективом и осуждаемое старым коллективом право на любые формы социальной мимикрии ради необратимого уничтожения таковой как явления. В зависимости от ситуации революционер действует как "сионский мудрец" из пресловутых протоколов или как персонаж нечаевского "Катехизиса" или как волк из сериала "Ну погоди!" (ряд ролей вы сможете продолжить сами).

13. При достаточном (социологически очень небольшом) количестве и достаточном (совершенно не представимом для репрессивных психиатрических институтов и непредсказуемом для аналитики спецслужб) качестве новых революционных коллективов - революция начнётся сразу в нескольких местах без всякой предварительной договорённости или условного сигнала.

14. Как будет выглядеть или, точнее, как можно выразить картину осуществления Утопии?

Воспользуемся дореволюционным (современным) языком - "то, что люди называли раем". Кто будет жить в раю? Те, кто способны жить в раю т.е. те, кто всерьёз на это рассчитывал и этого добивался.

15. Революция - закономерное возвращение звезды в начальное т.е. в абсолютное онтологическое положение "имени", как называло его средневековая астрология. Любой человек - пятиконечная звезда с возможностью стать суперзвездой. Революция это когда все мы, незаконнорожденные, наконец-то узнаём свои настоящие имена и, став суперзвёздами, перестали быть тем, чем мы были до революции. Революция начинается там, где исчерпывается актуальность прикладной социологии, теологии, экономики и психиатрии. Вечное будущее не течёт, не меняется и не составляет необратимой протяженностью Оно всегда равно само себе. Оно доступно нам только посредством революции.

16. Искусство предоставляет человеку шанс взяться за оголённый провод и испытать электрический пульс. Революция заставляет человека сделать это, делает его членом нового коллектива, Агасфером, у которого нет обратного пути.

17. Революция перманентна. Русская попытка октября 17-го закончилась именно потому, что остановилась в неких "исторических" и "географических" границах т.е. революция подчинилась истории и потому постепенно исчезла. Если бы, как кое-кто и предлагал, революция двигалась бесконечно от центра к периферии, то она длилась бы много дольше, и, когда периферия была бы исчерпана, революция начала бы обратное, гораздо более продуктивное движение - от периферии к центру. Настоящая революция - первая и последняя. Поэтому всякая попытка революции должна разворачиваться как во времени так и в пространстве (наше сознание можно определить как рефлексирующее пересечение этих двух начал) так долго, сколько возможно.

Там, где кончается текст, начинается революция.
Там, где кончается рефлексия, начинается революция.
Там, где кончается стоимость, начинается революция.

После революции

Они установили три времени суток. День для политики. Ночь для секса. Рассвет и сумерки для магии и религии. - А что же для сна? - спрашивали иностранцы. - Вся наша жизнь один сон - отвечали те, кто остался в живых после революции. Они никогда не спали, и если видели приезжих спящими, считали это уродством, почти что трупным разложением.

Революция отменила все молитвы, ибо они - исполнены. Не подверглось запрету только слово "Аминь". По дорогам, между городами, разъезжали бронетранспортёры с красными флагами, с черным словом "Аминь" на этих флагах и пыльными поющими автоматчиками.

"Аминь" - было теперь написано и над воротами революционных учреждений вместо приветствия.

Будущий вождь восстания начинал как целитель-киллер, поначалу он просто вонзал руки в больное тело и извлекал из него зараженную или мертвую плоть. При этом врач говорил: "Я расстегиваю твоё тело, чтобы взять лишнее". Потом его больные стали гибнуть. Он просто делал руками сквозные дыры в людях и отдавал их священнику, приговаривая при этом: "Я расстегиваю твоё тело, потому что оно и есть болезнь, оно лишнее, ты теперь исцелен".

После нескольких таких случаев от репутации целителя ничего не осталось, зато началась слава палача. Теперь к нему со всей страны устремились те, кто хотели расстаться с телом и жизнью столь диковинным и безболезненным способом. Он "лечил" не всех. Прежде чем начать "раздевание" он расспрашивал пришедшего, разговаривал с ним о разном, но больше смотрел, чем слушал. Некоторые из тех, кого он не взялся "раздевать" обращались к присутствующему здесь же священнику и уходили в монастыри, другие, разговорившись со знаменитым палачом, становились его приятелями. Особенно много среди них было студентов и молодых преподавателей столичного университета. Постепенно, в университетском городке, очень далеко от его деревни, возникло нечто, напоминающее культ палача-целителя. Он брал за свои "раздевания" все меньшую плату, продолжая при этом утверждать, что не просто убивает живых, но снимает тело и прошедшие через его руки блаженны. Перестал брать плату совсем. Университетские друзья уговорили его переехать в столицу и поселиться на одной из академических дач. Там врач-палач перестал практиковать, отложил в сторону своё ремесло и каким-то, никому из историков непонятным образом, возглавил кружок интеллектуалов, хотя и был совершенно безграмотен, не умел написать ни одной буквы. Расспрашивая их об экономике, теологии, политике и информатике, он давал маловразумительные советы, которые иногда приводили к неожиданным удачам, иногда к полным провалам, так что нельзя было узнать, шарлатан "дед" (столичная кличка) или волшебник.

Самым удачным опытом была революция, осуществленная "университетскими" на острове как по нотам по словам "деда". Впрочем, сам он, кажется, никогда ни о какой революции не подозревал и даже, кажется, её не заметил, воображая весь мир как увеличенную копию свой родной деревни. После его смерти, а точнее, исчезновения с дачи, чаще всего ученые вспоминали случай с морскими крысами. Дед не мог понять, почему их называли морскими, спрашивал. Назавтра у них открылись жабры и выросли плавники. Ни одно животное не выжило.

Никто не брался описать его исчезновение. Ожог на одном из камней вблизи дачи. Отдельные утверждали, что это след ноги "деда", но все же не очень всерьез, история ходила как студенческая легенда.

После исчезновения вождя люди рассвета, практиковавшие натуральную магию, обвинили религию и людей сумерек в глухоте к голосу исчезнувшего вождя, который, как им казалось, "продолжал вещать". В ответ жрецы обвинили магов в шарлатанстве и признали лишь вечерние сумерки временем для спасения душ, а рассветных магов заклеймили как еретиков. Магия и религия разделились. Вечерние службы и рассветные обряды собирали во всем противоположных людей, каждый из которых верил, что продолжает революцию правильно. Ни у кого не хватило смелости признаться, что революция кончилась. Постепенно, партия вечера и партия утра сформировали парламент. Уже в следующем поколении дети магов эволюционировали в классическую левую организацию с симпатиями к богеме, а потомки церковников - в классическую правую, уважающую чиновничество. Страна зажила обычной жизнью, ничем не отличаясь от соседей и мало что напоминало о том, что когда-то здесь произошла революция.

Еще при жизни, вождь строго запретил когда бы то ни было вешать на стены его портреты и называть его именем какие-нибудь объекты действительности.

Дети, хотящие спать, рождались на острове всё чаще и неизлечимая бессонница теперь понималась молодежью как позорный, старческий признак.