НАСТОЯЩЕЕ современная русская литература

РАССКАЗЫ

Стеклянные шарики

  Году в восьмидесятом, летом, я жил под Судаком возле моря. Третью неделю стояла тихая и жаркая погода, над разогретым булыжником пляжей колыхался зной и по всему побережью над дорогами и крышами домов переливался горячий воздух. Вся трава на приморских холмах совершенно выгорела еще в начале лета, и только кое-где на бело-желтых склонах виднелись темно-зеленые, пыльные пятна кипарисов.

  Морская волна не поднималась выше колена, и море было очень чистым, в воде вдоль берега толклись медузы, и в иной день нельзя было проплыть и метра, чтоб не зацепить рукой или ногой хотя бы одну из них. Дети выбрасывали медуз на берег, и они безропотно гибли на горячих камнях.

  Изо дня в день, валяясь на пляже, я только и делал, что переворачивался с боку на бок, а утомившись от жары входил в воду и купался до посинения. Входить в воду приходилось с осторожностью (тело разогретое на солнце ужасалось от прикосновения прохладной воды) содрогаясь от мнимого холода, в нерешительности, я переминался с ноги на ногу. Ступни скользили по илистым камням, и вода, колыхаясь на уровне пупка, смывала соль с моей горячей кожи.

  По нескольку раз в день, оттянув немного резинку на плавках, я любовался разделительной линией между загоревшей и белой кожей и от души удивлялся недавней белизне своего тела, теперь утраченной. Над пляжем все время гремела тогдашняя популярная музыка, ею заведовал пансионатский спасатель, он же пляжный сторож, по совместительству. Наскучив болтовней с приятелями и приятельницами, а может быть, вспомнив о своих спасательских обязанностях, он, под громкие крики сбегавшихся со всего пляжа мальчишек, сталкивал с берега свою двухвесельную лодку и чинно плавал вдоль линии буйков. Ночлегом и обедами, а также завтраками и ужинами, я был обеспечен при пансионате, по славному обычаю тех лет живя в нем ради своей тетки, работавшей на кухне. Таким образом моя жизнь изо дня в день протекала без каких бы то ни было событий.

  Среди публики, каждый день ходившей к морю, был мужчина лет шестидесяти, именно мужчина, а не старик, поскольку в нем не было обычной для старческого возраста расслабленности или дряхлости, а напротив он был легок телом, невысокого роста, в меру худощав и обладал крепкой и грубой загорелой кожей. Его загар отличался от загара остальных отдыхающих (он был глубокий и прочный, круглогодный) голова его была увенчана совершенно белыми, седыми, волосами, на груди у него были видны две дырки глубиной в одну фалангу пальца, заросшие кожей, это были следы от огнестрельных ранений, а на спине, чуть ниже правой лопатки, где, по-видимому, вышла одна из пуль, был заметен звездообразный шрам. Он с простосердечным достоинством носил свои раны, хоть и видно было, если присмотреться, что с возрастом они стали сильно удручать его.

  Он мало купался и почти что не лежал, хоть и проводил целые дни на пляже. Когда мне случалось взглянуть на него, почти всегда я заставал его разговаривающим то с тем, то с другим из пансионатских, хоть он и сидел целый день на своем месте и вовсе даже никого не подзывал из далека, как это делают ленивые или больные люди.

  Как-то раз, выйдя из моря совершенно замерзшим, я быстро лег на раскаленные камни и, сдерживая дрожь в руках и ногах, ждал, пока тепло из камней перейдет в мое тело. Неподалеку сидел этот человек, он посмотрел на меня, как я вжался в камни, и тихо меня окликнул.

  - Знаешь, какой след остается от пули ударившей в песок?

  - Нет, - ответил я.

  - Стеклянные шарики, когда стреляют из крупнокалиберных пулеметов. Пролетает самолет, - пояснил он, - и стреляет из крупнокалиберных пулеметов, тогда в песке получаются вороночки, а на дне каждой вороночки остается маленький стеклянный шарик. Вот так вот, из песка, - добавил он и смолк.

  Я не знал, как ответить мне солдату. Что я мог сказать ему - пацан.

Зима

 Дни мягчайшей симферопольской зимы, обыкновенно, однообразно серы. Несколько раз за зиму выпадает снег, но редко держится дольше недели или дней пяти; и город, так сильно оживляющийся летом, кажется еще провинциальнее и глуше под этим непрочным тонким слоем снега. Солнечные дни, как и снег, случаются довольно редко, а большей частью с обложенного облаками неба моросит почти что непрерывный дождь; от этого провода высоковольтной линии, протянутой за нашим домом, раскаленные электричеством, трещат и днем, и ночью. Этот треск мне глубоко понятен и приятен, поскольку проходит сквозь всю мою жизнь, она стоит передо мной загадкой без ответа, но этот треск; как сад без листьев, в свое время сильно пострадавший, как печка, которую я помню с детства, создает мое домашнее тепло, в те дни, когда я одинок, и дождь струится по скользкой глинистой земле, лишь отчасти, неглубоко, проникая в нее. Запах глины прочно связан в моей памяти с запахом дождя.

  Земля эта белого цвета, на ней растет только жесткая, невысокая трава и колючий неприступный куст татарника, как бы головой, увенчанный лиловым, поистине восхитительным цветком. С самых ранних лет, узнав о постигшем нас когда-то монголо-татарском иге, я считал своим долгом поражать татарник; обычно, взяв палку, я ограничивался отсечением головы, но в случае "упорного сопротивления", по необходимости, прибегал к четвертованию. Окрасив палку его зеленой кровью, я срубал его под самый корень. Думая об иге враждебной нам орды, я мысленно стирал ее с лица земли, борясь за жизнь, которая для меня могла быть только русской - Пушкин, Гоголь, Достоевский и Толстой представлялись мне молчащими атлантами, прочно занявшими мир за детскою спиной, я умел так беззаветно верить им, что если бы они узнали о моей к ним детской вере, то, несомненно, ужаснулись бы от тяжести ответственности, которую я возложил на них. Мысль о русском прочно въелась в мое сердце и, проникнув в кровь, сочилась потом - я радостно стирал ее со лба.

  От соседей к нам сама собой пришла малина, ее заросли под северным окном в это время года представляют собой несуразные и жалкие прутки, с редкими свернувшимися лоскутками листьев. Также и кусты татарника, что летом разрослись на пустыре под линией электропередачи, вот уж ползимы стоят под снегом и дождем, с поднятыми кверху, как будто жестяными, светло-коричневыми лапами, цветы их отцвели и пустотой своей теперь напоминают черепа, набегающий ветер раздувает, гнет их ряды и снова, стихнув, отпускает; по утрам, когда бывает сухо или подморозит, слышно, как они от этого шуршат.

  Наш дом построен из ракушечного камня, это местный материал - желтый камень из крепко слежавшихся ракушек и песка, по своей структуре напоминающий сухарь, некоторые ракушки сохраняются в нем целиком, и можно без особого труда их выковырять и рассмотреть со всех сторон, но по большей части это битые ракушки. Ракушняк, как попросту его здесь называют, нарезают большими прямоугольниками, размером примерно в шесть обычных кирпичей, и кладут из него стены. В этом доме со мною жили люди, которых я знал всегда, которых я помню ровно столько, сколько помню самого себя.

  На фронтоне нашего дома выложена надпись - 1958, от дождей и солнца изначальный его яично-желтый цвет превратился в бледно лимонный, он покрыт плоской черной крышей залитой битумом. Вода, стекающая с таких битумных крыш, пока они еще свежи после очередной поправки, всегда бывает желтоватой, пенится и пахнет нефтью. Дом был задуман как четырехквартирный, но заводское начальство, посчитало, что такое жилье для рабочих выйдет слишком дорогим, и, прикинув все как следует, приказало из четырех квартир нарезать восемь с комнатами размером в корабельную каюту.

  Новоселам - бывшим обитателям живописных коммунальных двориков, дом с отдельными квартирами показался раем на земле: электричество, водопровод, привозной газ, - остальные удобства во дворе. Рабочие и служащие табачного завода, заняв квартиры, насадили вокруг дома свои палисадники и зажили новой жизнью на глухой окраине, бывшей раньше военным полигоном. На моей памяти эта окраина была уже только отдаленной, но не глухой, поскольку "полигон" начали застраивать, и рядом с нашим домом быстро образовалось несколько запутанных кварталов, состоявших из частных построек.

  Наш дом стоит над севастопольской железной дорогой, раньше, в лучшие дни флота, на Севастополь постоянно шли длинные составы из черных цистерн, наполненных соляркой, из Севастополя цистерны катились порожняком, и порожние составы, которые были еще длинней, казались бесконечными, когда по нескольку минут, торопливо стуча колесами, они тянулись мимо нас на север. От тяжелых поездов дом ходил ходуном, в шкафах позвякивала посуда, сдержанно покачивалась люстра. Камчатские родственники, раз в три года приезжавшие к нам в гости, чтоб провести три месяца отпуска под жарким южным солнцем, говорили, что это настоящее землетрясение в два-три балла. - Нас в Петропавловске, - добавляли они, - каждую неделю так трясет.

  Жильцы любили рассказывать друг другу, как прораб Шейер строивший дом, узнав об этой тряске, все молился своему еврейскому богу, чтоб дом не рухнул раньше, чем он уйдет на пенсию, говорили, что фундамент был заложен тяп-ляп и ракушечник, из которого сложены стены, слишком рыхлый - лет через десять после постройки, дом и правда дал небольшую трещину по северной стене, но на этом все и закончилось, осев, дом только прочнее врос в землю. Шейер спокойно ушел на пенсию, и новых квартир со всеми удобствами так никому и не дали.

  Из дворовых детей самая маленькая разница у меня была с Сашей, он был старше меня на три года, но мы вместе катались на моем детском велосипеде, вместе ходили к ручью под железнодорожный мост, куда категорически запрещалось ходить нам обоим. Вместе, как то раз, курили в туалете ароматизированные сигареты "Золотое руно" и девчонка из нашего двора, догадавшись, чем мы там занимаемся, быстро застучала нас обоих. Когда Саша стал ходить в школу, наша тесная дружба прекратилась, но все равно, время от времени он общался со мной, опекая в разных сложных вопросах детской жизни, в своей семье он был младшим, и ему нравилось быть старше кого-нибудь.

  Сашина мать рано умерла от энцефалита, он к этому времени еще не успел выйти из детского возраста, его старший брат рано женился, и Саша остался жить вдвоем с отцом. Его отец - видный и крепкий мужчина, твердо распределил свое время между работой, женщинами и вином с друзьями, со стороны казалось, что между собой они живут скорей, как братья, чем как сын с отцом.

  После школьных занятий Саша стал ходить в спортивный зал "Трудовых резервов", там он занимался дзюдо, он был трудолюбивым и крепким парнем и быстро добился успехов, стал ездить на соревнования и сборы, заработал спортивный разряд. От нечего делать я тоже начал ходить вместе с ним в "Трудовые резервы".

  На тренировки съезжались мальчики со всего города, после разминки мы отрабатывали броски, захваты, боролись между собой. Из уважения к родине дзюдо, на тренировках постоянно употреблялось несколько японских слов: мате, хаджиме и что-то еще в этом роде, очки за удачные броски тоже давались не в цифрах, а обозначались специальными японскими словами. Законы дзюдо сразу пришлись мне по душе, мне нравилось, настороженно уступать под напором силы и сбрасывать с себя противника, сбросив нравилось побеждать его болевым приемом или удушающим захватом, нравилось одним движением выходить из невыгодного положения, не позволять перехитрить себя в борьбе. Мудрость дзюдо была практичной и живой.

  По правилам дзюдо разрешается душить противника, удушение в дзюдо - это один из главных способов добиться победы, душат мягким воротником от кимано, до тех пор, пока противник не сдастся. При этом судья, согнувшись, стоит над борющейся парой и следит за удушением, поскольку многие, надеясь вырваться, не сдаются, и судья следит, не захрипит ли удушаемый борец. Хрип, как признак потери сознания равносилен сдаче, и поединок прекращают. В это время смерть весьма близка к побежденному, проваливаясь в ее кружащиеся черные лапы он забывает о себе, и победитель, в горячности схватки, может его и вовсе задушить, если судья упустит этот момент.

  Осенью, когда воздух становится прозрачней, хорошо бывает виден Чатырдаг, в душные летние дни он стоит над городом, как далекий легкий силуэт, действительно похожий на палатку, что и отразилось в его татарском названии, и в старинном гербе Симферополя, где над синим палаточным силуэтом Чатырдага высится четырехконечный белый крест. Но осенью можно хорошо рассмотреть его светло коричневые склоны, обе вершины, зеленые луга на его просторном плато и лес, окружающий его со всех сторон. Гряда округлых крымских гор по сравнению с Чатырдагом кажется значительно ниже, хотя на самом деле это только обман перспективы.

  Осенью отец Саши завел себе какую-то завитую бабенку, она стала частой гостьей в их квартире, так что даже все соседи стали с ней здороваться как со своей. Сашу это мало трогало, когда поздней осенью зарядили дожди, начались соревнования борцов, городские потом областные, потом еще какой-то кубок в Одессе, Саша усердно боролся, выкладываясь в схватках и на тренировках, не утруждая себя какими-то лишними мыслями, к которым он и так был не склонен. После Нового года Саша уехал еще на какие-то соревнования в Ялту, а может быть, это были сборы, стояла бесснежная, "никакая" погода - было не холодно и не тепло, не было ни ветра, ни дождя, ни солнца, небо было закрыто ровным, нигде не разрывающимся слоем облаков, деревья неподвижно стояли над сухой землей, подняв к небу свои голые ветки.

 Утром Саша разминался в зале, он вместе со всеми бежал по кругу, чтоб разогреться, тренер поманил его рукой.

  - Пойдем в раздевалку.

  В раздевалке, прямо посмотрев ему в глаза, он протянул ему телеграмму: "Умер папа срочно приезжай Елена", - гласил ее лишенный знаков препинания текст. Среднего роста, но широкий в кости, Саша беспомощно держал в руке маленькую белую бумажку, возвещавшую ему круглое сиротство; его широкая, красная от бега, грудь глубоко дышала, поднимаясь из-под белой ткани кимано. Его лицо, тоже красное от бега, выражало тупую остановку мысли перед внезапно происшедшим горем.

  Тупое выражение его лица выглядело тем более разительно, благодаря тому, что его черты от природы были и тяжелыми, и грубыми. Массивный длинный нос не казался вызывающе огромным на фоне тяжелой нижней челюсти, широких скул и небольшого, покатого и толстого на вид, лба, тяжело нависшего над маленькими бесцветными глазами. Его тонкие бледные губы замерли в унылой и скорбной складке, на толстой, накачанной шее борца проступали и исчезали напрягающиеся жилы. В отличии от щуплого и тонкокостного брата, который пошел в мать, Саша, как говорится, был копией отца. Из зала доносились звонкие удары по татами, размявшись, борцы начали отрабатывать броски. Бледный от волнения тренер, подавший ему телеграмму, стоял с ним рядом, прислонившись к стенке. Переждав минуту, он сказал: "Езжай, Саша, домой". По отечески прижав его одеревенелую голову к груди, он похлопал его по спине и вышел.

  Казалось, что вечер, в который постучалась в нашу дверь соседка Вера, ничего не предвещал. Во всяком случае я не помню, чтоб потом хоть кто-то из соседей рассказал, о том, что он что-нибудь предчувствовал. Я сидел на диване в дальней комнате и что-то читал, работал телевизор - его смотрела бабушка и дед, вернувшийся с работы. В комнатах, горел уютный нижний свет, мягко освещавший книги на большом стеллаже, картины моего прадеда и кавказский ковер на стене.

  Робко постучавшись и тут же приоткрыв дверь, она запиралась у нас только на ночь, Вера, полусогнувшись, глухо запричитала из темноты подъезда. - Лиза, Леня, Николай повесился. - И тут же тихо зарыдала. Дед, не сказав ни слова, встал с дивана и вышел в подъезд, где уже стояли, стеснившись на лестничной площадке, насмерть перепуганные обитатели нашего дома.

  Побежали за милицией, побежали к Лене, Колиной своячнице, чтобы Лена сообщила племянникам. Телевизор в тот вечер работал до тех пор, пока не кончились все передачи, но его никто не смотрел.

  Весь следующий день тоже был очень хлопотным, собирались родственники, знакомые, друзья. Николая, вынутого из петли, одели в его хороший костюм и положили на стол, ждали Сашу, который приехал только к обеду, оформляли похороны, покупали водку и закуску для поминок. Я боялся увидеть покойника и не стал подниматься на второй этаж. В доме говорили об иголках, о магните, которые надо было куда-то положить, чтоб лицо не распухало. Выйдя во двор, я встретил там Сашу, мы встали вместе с ним под вишней-ровесницей дома, росшей посреди двора, он достал из кармана спички и пытался закурить, но спички, не загораясь, ломались об коробок, на котором, для экономии, состав для зажигания был нанесен не сплошным слоем, а редкой коричневой сеткой.

  - Вот и нету бати. - Сказал он мне, когда, в конце концов, одна из спичек, вспыхнув, дала трепещущий слабый огонек.

  Николай лишил себя жизни необычным способом, затягивающуюся петлю, для мягкости обмотанную толстым слоем бинта, он привязал к ручке двери. Сложив руки за спиной, он наклонился вперед, и когда петля затянулась, оставался в этом положении до потери сознания, а потом до смерти. Дверь он не запер, и Вера так и нашла его, стоящим на коленях, с вывалившимся изо рта синим языком.

  Утром следующего дня, под размеренные удары барабана и медные звуки духового оркестра, Николая унесли.

  Я сидел в своем углу, за окнами весь день серело небо - такое, каким оно всегда бывает во время симферопольской зимы.

Мой учитель

 Всякий раз, когда мне приходится брать в руки напильник, я вспоминаю человека, который научил меня с ним обращаться. При том, что я уже вполне взрослый мужчина с высшим образованием, служивший в армии, имеющий семью и детей; совсем немного есть вещей, которые я умею делать с такой же сноровкой, а главное, грамотностью, как пилить напильником. Школа, как основа мастерства, большая редкость в наше время, и этого почти никто не понимает. Человек, который учил меня пилить, имел это понятие о том, что всякое знание и умение должно быть основательным и не имеет никакой цены, когда приобретается второпях, без пота и без скуки.

  Вспоминая этого человека, помимо естественной благодарности, за ненужную мне, в общем-то, науку, которая осталась мне от него на крепкую память, я испытываю какой-то странный трепет перед его душой.

  Есть люди, которые возникают перед нами внезапно, как кометы, неся с собою весть о своей странной судьбе и своей дикой жизни. И исчезают они также неожиданно, ничего не рассказав нам о себе и ничего не прояснив нам в нас.

Первая неделя учебного года, как водится, была по большей части сымпровизирована школьным начальством, нас, привыкших к летней вольнице, это очень веселило. Разгоряченные жарким полуденным солнцем, которое в Крыму припекает до самого конца октября, и беготней, затеянной нами на перемене, с криками, толкотней, и хохотом, мы ввалились "на труды". Тенистое, гулкое здание школьных мастерских наполнилось звонким перекрикивающимся эхом.

  Вместо Сергея Петровича, нашего учителя труда, которого, как всегда, мы ожидали увидеть после летнего перерыва, на наши крики, какой-то особенно твердой походкой, на негнущихся ногах, вышел совсем другой человек. Окинув нас медленным взглядом, он приказал надеть рабочую одежду и построиться.

  - Портфели поставить в этот угол, - скомандовал он надтреснутым, как бы сдавленным, но властным, голосом.

  С неудовольствием осмотрев нашу сумбурную шеренгу, он сам (своими руками) переставил нас по ранжиру, приказал подравняться и начал осматривать нашу одежду. После осмотра, заученным движением отступив от строя на четыре шага, он достал из кармана своего рабочего халата маленький блокнотик и остро отточенный карандаш.

  - Ваш внешний вид необходимо привести в порядок, - сказал, почти что вскрикнул, он, - вы будете называть мне свою фамилию и докладывать о полученных от меня замечаниях. - Выговаривая слова, он резко вскидывал синеватую верхнюю губу, так что обнажалось сразу два ряда его мелких, до желтизны прокуренных зубов. Перед строем он стоял, слегка подогнув в коленях ноги, откидываясь корпусом назад.

  Указав на правофлангового, слегка придурковатого добряка Ефимова, он резко выпрямился и вскрикнул.

  - Вы!

  - Нет берета и неглаженный халат! - Отчеканил сразу понявший правила новой игры Ефим.

  - Как фамилия!

  - Ефимов!

  - Та-а-ак, - новый учитель, положив свой маленький блокнотик на ладонь вытянутой к низу руки, взял из-за уха карандаш, и принялся выводить, приговаривая, - Е-фи-мов, нет бере-та и неглаженный халат.

  - Вы! - так же вскрикнув, обратился он к следующему с правого фланга.

  Переписав таким образом всех нас, он представился сам, назвавшись Василием Петровичем, и объяснил, что теперь постоянно будет вести у нас эти уроки. Он назначил дежурного, который в следующий раз обязан был построить класс и доложить ему сколько человек присутствует, и сколько отсутствует, и по какой причине.

  На уроке, в слесарной мастерской, он сказал, что темой нескольких ближайших занятий будет умение обращаться с линейкой и напильником.

  - Напильники, - опираясь кулаками на свой железный стол-верстак, он перекатывался с пяток на носки, - сделаны из твердой, а значит! хрупкой углеродистой стали. Напильник нельзя класть на край верстака, чтобы он случайно не упал и не разбился. Напильником также нельзя стучать о чтобы то ни было.

  Сразу же выяснилось, что никто из нас не умеет правильно обращаться с напильником. Васька, как в единодушном раздражении мы с первого же дня его прозвали, ходил между рядами верстаков и, останавливая то одного, то другого из нас, объяснял, в чем у него заключается неправильность: либо слишком слабый нажим, либо слишком сильный, или левая рука неправильно лежит на напильнике, так что ее можно поранить об тиски, или напильник ходит как-нибудь неровно - все это мы возненавидели с первого же раза.

  Сперва я не понял, в чем, собственно, заключается задание - ровнять плоскую железную плашку для того, чтоб сделать ее поверхность идеально плоской - это было выше моего понимания в том возрасте. Поэтому я решил просто отшлифовать ее до блеска, грубый и тяжелый драчевый напильник, размерами и формой напоминавший римский меч-тесак, для этого вовсе не годился, я как можно легче водил им по плашке и думал, что если этот странный человек хочет, чтобы мы научились шлифовать плашки, он должен был дать нам не эти напильники из углеродистой стали, а простую наждачную бумагу. За этими раздумьями я не заметил, как Васька подошел ко мне.

  - Ну что ты ее гладишь! - Не обращая внимания на мой недоумевающий взгляд, он взял из моих рук напильник и несколькими сильными движениями испортил всю мою полировку. - Напильником водить надо ровно, тогда и поверхность получится ровной, прикладывай линейку, смотри на свет и спиливай бугор. Понял? - Медленно проговорил он сквозь зубы.

  Его лицо было из тех лиц, которые, однажды сформировавшись в юности, с возрастом почти уже не изменяются в чертах, а просто стареют, приобретая морщины, болезненную желтизну, и сухость кожи. Вблизи от него чрезвычайно сильно разило табаком; как мы заметили потом, он бегал на перекур каждые 15-20 минут, причем курил он только "Беломор", и по самым скромным подсчетам, в день у него уходило полторы-две пачки. От углов рта к ноздрям легли две глубокие морщины, как бы подчеркивающие хищную остроту носа и непреклонность твердой складки рта. Из под густых седеющих бровей с тоской и скукой смотрели на меня два неподвижных глаза.

  Занятия с железом и напильниками продолжались уже второй месяц. Василий Петрович на первом же занятии не преминул объяснить нам, что его основной педагогический принцип заключается в планомерном движении от простого к сложному, и сперва мы должны научиться правильно держать в руках напильник, после чего только и можно будет приступить к изготовлению каких-либо деталей.

  - Ма-а-альчики! От простого к сложному! - говорил он, раскачиваясь на табуретке в углу мастерской. Эту фразу он повторял на каждом занятии, и нашему мальчишескому негодованию, вынужденному кипеть в железных (как в буквальном, так и в переносном смысле) рамках дисциплины, не было границ. Но в один из дней, это уже было в середине октября, он сказал нам, что мы усвоили первый урок и можем перейти к следующему. Напильники надоели нам хуже тригонометрии и надежда на перемены к лучшему в наших уроках труда отразилась в каждом взгляде.

  Внимательно и строго оглядев нас с высоты своего преподавательского места, он сказал:

  - Школе необходимы железные совки для уборки мусора в классах, с сегодняшнего дня мы начнем осваивать их изготовление. Первая деталь необходимая для изготовления совка - ручка. - Он быстро нарисовал на доске ручку со всеми нужными размерами, которые он пометил тут же. По его замыслу выходило, что мы должны будем вручную спиливать напильниками по три миллиметра инструментальной стали с каждой стороны этих ручек, делая в середине сужение. В изготовлении ручек для совков закончилась осень, прошла зима и весна.

  Все интриги против Васьки наших родителей, которых мы замучили своими жалобами на его тупость и злобу, были тщетны, поговаривали о его близкой дружбе с директором школы. После каждой "телеги" на него, он перед строем объявлял нам, что совсем не из вредности держит нас на напильниках, а по одной только причине нашего неумения правильно пилить, доказывал нам наше неумение на конкретных фактах низкокачественных ручек, всякий раз, заканчивая свою речь мыслью о необходимости двигаться от простого к сложному, а не наоборот.

  Непогрешимость его логики и прочность его позиций в школе ставили нас перед необходимостью вгрызаться напильниками в инструментальную сталь слесарной науки. "Труды", которые раньше считались легкими уроками, превратились в унылую каторгу. Глядя на Ваську, нам оставалось только делиться между собой догадками о том, из какой кузницы жизни вышел наш Василий Петрович. В мысли о том, что она была суровой, разногласий не было, спорили только о вариантах. Одни говорили, что он служил в тюрьме и охранял там зэков, или же, что казалось нам также вероятным, сам сидел в тюрьме. Иногда нам казалось, что он воевал где-нибудь в Афганистане или же во Вьетнаме, для таких предположений тоже имелись свои основания; помимо офицерских привычек, от которых он демонстративно не хотел отказываться, была во всей его внешности какая-то легкая пренебрежительность человека видавшего виды, готового, в случае нужды, ко всему и на все. Этим-то высокомерием он и пугал нас больше всего.

  Все это, впрочем, были лишь догадки.

  Настоящее лето - с теплыми проливными дождями, с жарой - такой, чтоб можно было загорать или валяться на свежей, только что проросшей траве, не опасаясь получить воспаление легких - начинается в Крыму уже в конце апреля. С наступлением лета и наше настроение тоже стало летним. Занятия должны были кончиться скоро и неизбежно, и от этого мы уже не могли больше относиться к ним серьезно. Учителя тоже невольно заражались нашим радостным "пораженчеством" и становились менее взыскательны, мы им тоже порядком надоели за год. Один только Василий Петрович никак не изменился с приближением каникул. Он во всем продолжал придерживаться своих железных правил обучения и воспитания, и с холодным внешним спокойствием, которое, мы знали, легко переходило в сдержанное бешенство, требовал от нас самой твердой дисциплины.

  Вместе с железной пылью, которая въедалась в наши пальцы, и с равномерным, то дребезжащим, то рычащим, визгом напильников, наполнявшим наш слух, в душу каждого из нас, казалось нам, вошла какая-то стальная твердость по отношению к нему, май был в разгаре и уже не за горами было последнее занятие - лето представлялось нам какой-то необозримой пропастью времени и каждый из нас, стоя за своим верстачком, чихать хотел на Ваську с высокой башни.

  Возможно, что из-за этого, при полном соблюдении всех его требований у него на глазах, мы стали излишне распущены в те короткие моменты, когда он бывал чем-то занят или выходил из мастерской. На предпоследнем занятии, как только за Васькой закрылась дверь, Ефимов затеял потасовку со своим приятелем Дмитренко, не удовлетворившись простою дружеской возней, они разбежались к своим верстакам, схватили напильники и начали изображать сражающихся воинов. В мастерской поднялся шум и гвалт, по примеру Ефима и Дмитренко, мы тоже стали веселиться каждый в меру своей храбрости. Мы веселились и орали нарочито и чрезмерно. Это было для нас не обычное баловство, а стихийный детский бунт…

  Тишина водворилась в мастерской мгновенно, как в кино внезапно исчезает звук - на пороге, с лицом, застывшим в каменной маске бешенства, замер Василий Петрович. Он, не моргая, наблюдал за тем, как Ефим с Дмитренко фехтовали на напильниках.

  Мы молча разбежались по своим местам, один Ефим, как назло, не заметил перемены, происшедшей в мастерской, он слишком увлекся игрой, и, дурачась, наседал на Дмитренко, делавшего ему отчаянные знаки, которые он принимал за шутку. В три шага-прыжка Васька подскочил к Ефиму сзади, схватил его за локоть и с бешеной силой, рывком, развернул к себе. Раскрасневшийся, смеющийся Ефим в одно мгновение побледнел, стал грустным и покорным. Что и говорить, хрупкий напильник даже от несильного удара мог расколоться и превратиться в настоящий очень острый меч. От гнева Васька утратил голос и дар речи, он схватился за стальное перо напильника и резко рванул его.

  - Сволочь. - Беззвучно прошептали его мертвенно бледные губы. Василий Петрович схватил Ефима за грудь и с силой, так что затрещал халат, потянул его к верху. Ефим, державший напильник за ручку, отчаянно пытался вырвать из руки Василия Петровича шерховатое перо, но Василий Петрович еще раз резко дернул напильник на себя, и я увидел, как обнажился, выскочив из ручки, его острый хвостовик. Ефим, ощутив, как опустела его рука, закатил глаза и безвольно повис на руке Василия Петровича. Яростным движением, так что в воздухе раздался свист, Василий Петрович поднял напильник над головой Ефима, и коротким взмахом опустил его на тиски ближайшего верстака, острые стальные осколки с визгом и звоном разлетелись по всем углам мастерской, мы за своими верстаками все как один присели от ужаса.

  Ефим, как только разжалась рука учителя, рухнул как подкошенный, падая, он гулко стукнулся головой об пол. Из разжавшейся руки вывалилась и с деревянным стуком покатилась по полу ручка от напильника. По быстро распространившемуся запаху мы догадались, что он обделался.

  - Уберите все это. - Внятно произнес Василий Петрович, и, хлопнув дверью, скрылся в своей подсобке. Тихо перешептываясь, мы убрали железную стружку с верстаков, подмели пол и, дождавшись звонка, молча вышли из мастерской. На следующий урок Василий Петрович не явился, и больше никто из нас никогда его не видел.

Урок арабского

 Осенней ночью, при ярком свете полной луны, мечеть, расположенная прямо напротив окна моего нового жилья, одним своим присутствием вызывала ощущение юга, рахат-лукума, инжира и прочих экзотических атрибутов. Между тем - как обычно в Москве - ночи в это время осени были уже холодные, и при ясной погоде, под утро, земля уже приобретала каменную твердость, а лужи покрывались тоненьким скрипучим слоем льда.

  Купол невысокого минарета, возвышавшегося над четырехскатной крышей был увенчан маленьким полумесяцем, а в стене минарета виднелась дверца, через которую должен выходить на площадку муэдзин, романтичную картину в духе Байрона нарушал только серебристый алюминиевый колокол динамика, нелепо торчавший тут же.

  Рядом с окном трепетала побуревшими листьями яблоня, согнувшаяся под тяжестью урожайного года. Ее увесистые крупные яблоки, как выяснилось поздней, были совершенно дикими и несъедобными. Мечеть стояла посередине двора, окруженного жилыми домами. Покосившаяся карусель и железная крыша восьмиугольной беседки во дворе поблескивали от ночной росы.

  При дневном свете, когда утром я вышел для того чтоб прогуляться на новом месте, оказалось, что мечеть совсем новехонькая. Под ярким и нежным осенним солнцем светло-желтые стены сияли свежей чистотой, цоколь блестел отполированным мрамором, более того, опалубка была аккуратно засыпана приятного цвета, без единой пылинки, гравием. На видном месте висела прибитая к стене мраморная доска, где на русском и арабском языках было написано, что волею Аллаха всемилостивого и всемогущего, эта историческая мечеть восстановлена каким-то арабским шейхом, и указаны две даты восстановления - 1993, по христианскому летоисчислению и соответствующий год по магометанскому. Словоохотливый местный житель, присматривавший за внучкой рассказал мне, что в советские годы в здании мечети располагался военкомат, а вообще эта мечеть была построена в честь победы над французом. Катаясь на карусели, я представлял себе, как еще совсем недавно суровые майоры переделывали здесь в солдат поток немного робких, хмельных после вчерашнего, призывников.

  Осень того памятного года была на удивление прозрачной и ясной, несколько раз, на совсем уж было прибитую холодом землю, возвращалось лето в той его последней трогательной простоте, которая уже не предполагает волнения жизни и связанного с нею труда, а лишь дает возможность насладиться ею и отдохнуть в покое и тишине.

  В эти дни происходила вторая оборона Белого дома. В безгранично высоком синем небе, беззвучные (как настоящие стрекозы) на большой высоте, ползли ельцинские вертолеты, это были тяжелые десантные машины, но снизу их тяжесть можно было ощутить лишь по характеру приглушенного рокота их несущих винтов, крупной дробью падавшего вниз. Они появлялись тройками и в разнообразных направлениях бороздили небо над Москвой; ось, в которой сходились их пути, начиналась от башенки на крыше Белого дома и заканчивалась в воздухе, в очень высокой точке. По городу ползли мрачные слухи, вызывавшие у горожан, не сочувствовавших по настоящему ни нападавшим, ни оборонявшимся, лишь смешанное чувство любопытства и раздражения.

  Груз прожитого, груз мучительных и лишних связей, когда становится невыносим сам соскальзывает прочь, как отяжелевшая капля. В эти дни я жил, как человек порвавший с прошлым.

  Хозяйский телефон (свою комнату-пенал я негласно снимал у дворника) не звенел, а тарахтел негромким, но требовательным хрипом - меня не приглашали, а сам я никому звонить не собирался. Дела, обеспечивавшие мне мои минимальные потребности в деньгах, я обычно заканчивал в первой половине дня. Вернувшись домой, я, с чувством исполненного долга, ложился на пружинный матрас и, подложив руки под голову, подолгу глядел в потолок. Мне хватало на комнату, на пищу, на одежду, на дорогие сигареты (плохих я не курил) при этом я чувствовал себя вполне оформившимся бездельником, и был им в действительности.

  Книг, за неимением их у соседа, я не читал - свою библиотеку, занимавшую без малого десять чемоданов, мне пришлось оставить в прошлой жизни, иначе мне не удалось бы исчезнуть и лечь на дно, так, как мне этого хотелось. Длинными осенними вечерами мне оставалось только предаваться горьким раздумьям. Что я и делал, выкуривая сигарету за сигаретой и глядя в черное, без занавески, оконное стекло с отражавшейся в нем голой лампочкой. Обедал я в пельменных или в забегаловках, попадавшихся на пути, и дома, для того чтоб лишний раз не выходить на кухню, старался не готовить. Свое одиночество, в котором в то время я нашел спасение от внутреннего разлада и усталости, я лелеял с решительным упорством. Один-два раза в месяц я на короткое время подменял своего хозяина на дворницком участке, благодаря чему моя квартплата была чисто символической.

  Несколько раз в день и один раз поздно вечером из колокола на минарете раздавался призыв к намазу, после чего, в течении нескольких минут двор оглашался словами молитвы повторяемой нараспев. Сперва я хотел увидеть муэдзина, я думал, что динамик это просто временная мера, и что в конце концов он вылезет на балкончик собственной персоной, как в детском фильме про Синдбада Морехода, но после того как в течении нескольких недель он не вылез ни разу, я понял, что дверца и балкончик декоративные, и он не вылезет никогда.

  По пятницам, кроме молитв и песен, динамик начинал проповедовать, попеременно на арабском, русском и татарском языке, в особенно важных или патетических местах он вскрикивал или же переходил на задушевное бормотание. Из-за плохого произношения и плохой дикции проповедника тяжело было разобрать о чем шла речь. По пятницам во дворе становилось очень оживленно: на огромных джипах и мерседесах съезжались поросшие щетиной чеченцы, от метро озабоченными вереницами тянулись, помахивавшие четками азиаты и арабы. Их жены, с головами замотанными в шелковые платки, семенили сзади. В кулинарии на углу, сдвинув столы, обедали компании нерусских прихожан мечети. С каждой неделей постепенно уходило тепло.

  Глядя в окно или проходя через двор, я часто видел во дворе мечети муллу, это был крупный мужчина-татарин лет сорока, окладистая черная борода, которую он не стриг, мягко ложилась на его широкую, жирную грудь. Толстые ноги в щегольских сапожках явно ручной работы, уверенно упирались в землю. Выражение его лица было приятным и спокойным. Когда ударили морозы, он появился в солидном черном пальто и в каракулевой папахе.

  В один из дней, когда я подменял своего хозяина на участке, прошел небольшой снегопад, и я чистил снег в переулке.

  - Бог помощь. - Услышал я сзади. Посторонившись с лопатой, я оглянулся. Это был мулла, он улыбнулся, кивнув мне головой в каракуле, и пошел дальше, мягко сминая своими сапожками тонкий слой свежевыпавшего снега.

  - Спасибо. - Пробурчал я ему вслед. После этого мы стали здороваться при встрече.

  Однажды утром я стал свидетелем семейной сцены. Мой знакомый шел по переулку, рядом с ним шла, вернее бегала вокруг него, худенькая бледная женщина невысокого роста. Он шел своим обычным шагом, медленно и веско переставляя ноги, а она, суетясь, громко и визгливо кричала что-то на татарском языке, время от времени останавливаясь, он огрызался в полголоса.

  По часам, утро было уже близко, но по безлюдью и по спящим темным окнам, была самая что ни на есть глухая ночь. Начинало вьюжить. Татары, увлеченные ссорой, не замечали меня.

  Не успел я еще как следует удивиться энтузиазму и запальчивой злобе татарки (она кидалась на муллу, как настоящая злобная собачонка) как вдруг заметил, что она разозлясь еще пуще, начала пинать его по ногам, и судя по тому как болезненно склонилась его голова, пинала она не в шутку. При этом она продолжала визгливо выкрикивать какие-то свои обвинения и угрозы.

  В специальном ларьке рядом с мечетью продавалось мясо для верных мусульман, ярко-красные куски свежеразрубленной баранины висели на крючках и лежали на столе перед ларьком, от ларька постоянно отходили серьезные мужчины с тяжело распухшими пакетами. Разделкой мяса занимался почтенный старик-горец. Его наряд, по сравнению с неисправимо пошлой одеждой горожан, казался очень живописным; как и мулла, он всегда носил папаху, длинная борода, спускавшаяся ему на грудь была уже полностью седой, верхнюю часть его одежды составлял длинный кафтан домашнего пошива, который он подпоясывал кушаком, обувался он только в сапоги, поверх которых всегда носил калоши. Вечерами, если выдавалась хорошая погода, я часто видел его, степенно прохаживающимся по нашему кварталу.

  По утрам, задолго до позднего зимнего рассвета, проходя мимо мечети, я видел в окнах нескольких арабов замерших в молитвенной позе, внутренность мечети бывала ярко освещена. Хрустальные подвески большой тяжелой люстры переливались цветами радуги.

  Ученые арабы одно время пытались было ходить по квартирам нашего двора и проповедовать Ислам, в халатах и с чалмами на головах они ходили по квартирам и, извинившись за беспокойство, объясняли горожанам, что жизнь коротка и надо каяться в грехах, в отношении моего хозяина (как многие дворники он был татарин) они проявили особенную настойчивость, так, что даже тот, заглянув в глазок, стучался ко мне и шепотом просил меня открыть и сказать, что никого нет дома, надо думать, что и другим татарам жившим в нашем дворе уделено было не меньшее внимание. Все негры и арабы ходившие в мечеть очень любили разные ароматы, они постоянно носили их с собой, и часто можно было увидеть, как они, обмениваясь склянками, дают их понюхать друг другу, мажут ими шею или мочку уха.

  Преимущественным языком, на котором общались посетители мечети был русский и все ученые арабы неплохо говорили по-русски. Среди верных мусульман находились охотники до их поучений и одно время в окрестностях мечети часто можно было увидеть, как несколько азиатов, обычно две-три супружеских пары, обступив араба, слушают его, склонив головы с выражением внимания и покорности. Одно время, когда в Москве тяжело было купить полиэтиленовый пакет без полуголой бабы мусульман часто можно было видеть с этими пакетами вывернутыми на изнанку.

  - Вы не должны видеть всего вот этого, что творится вокруг, говорил араб, тихим движением руки указывая на вывернутые пакеты, вы должны создавать семьи и жить в чистоте.

  Спустя несколько месяцев после начала большой войны в Чечне, в нашем квартале стал появляться одноногий. На вид ему было около сорока лет, это был крепкий, плечистый мужчина роста чуть ниже среднего, на костылях он передвигался сноровисто и быстро, из-под коротких рукавов его рубашки было видно, как напрягаются при этом его мускулы.

  Начиналось московское лето с короткими и душными ночами, долгими сумерками и длинными, пыльными, жаркими и задымленными днями. На одноногого, помимо этой его особой приметы, я обратил внимание потому, что он был усердный посетитель нашей дворовой мечети. Лицом, скорее загорелым чем смуглым, он мало был похож на азиата или на кавказца, и только пухловатые губы; крупный, округлых форм, нос и карие глаза выдавали в нем южанина, скорее всего турка славянских кровей. Его большая голова, посаженная на короткую шею, возвышалась над сутулой спиной и плечами, вздернутыми на костылях, как шевелящийся живой бугор, свои длинные седые волосы он зачесывал назад. Около полугода, пошаркивая ногой обутой в кроссовок, он проходил под моим окном и скрывался в дверях мечети, полупустая штанина его спортивных штанов была аккуратно подвязана.

  Не трудно было догадаться для чего он каждый день ходит в мечеть, и все же, увидев его однажды собирающим милостыню, я был удивлен. Весь его вид: выражение лица, жесты которые он позволял себе, - никак не вязались с обычным образом нищего калеки. Собрав с посетителей мечети обычную дань, одноногий не торопясь отправлялся к метро и исчезал в городском подземелье, чтоб вынырнуть из него на следующий день. Я часто встречал его по дороге домой или из дому, и однажды я увидел его стоящим между трех чеченцев. Вид чеченцев выражал заинтересованное внимание, а одноногий, снисходя к любопытству слушателей, наверное уже в двухсотый раз повторял одну и туже историю из своей жизни. Как раз когда я поравнялся с ними, он, изображая полет мины, занес вверх свою правую руку и, издавая визжащий вой, как бы со скользкой горки, быстро повел ее вниз. - Буфф!

  - Важно заключил он и, улыбнувшись чеченцам, развел руками.

  Летом я нашел себе работу в районе Ильинки. Утром, около девяти часов, проходя мимо президентского пресс-центра, я был удивлен собравшейся у его дверей толпой. Толпа состоявшая приблизительно из полтораста человек, сдержанно гудела, на тротуаре ей места не хватало и она выползла на проезжую часть пустынной в это время улицы. Обремененные фотоаппаратами, видеокамерами и операторскими сумками, - журналисты, переминаясь с ноги на ногу под их тяжестью, что-то оживленно обсуждали, даже с другой стороны улицы было видно, что интонации их разговоров были доверительными и строго конфиденциальными. Ровно в девять открылись двери подъезда, и во мгновение ока толпу всосало вовнутрь.

  Спустя два часа, новость успела облететь всю Москву - ночью, ракетой выпущенной с истребителя, был убит Дудаев. По официальной версии его засекли по сигналу от радиотелефона, остальное было делом техники.

  Через два дня наш двор огласился необычайно громкими криками муэдзина, раздававшимися из колокола на минарете. Было еще довольно раннее утро, и я сразу выглянул в окно - во дворе было черно от толпы, сгрудившейся вокруг мечети. С трудом продрав глаза, я смотрел на этот религиозный митинг и первые несколько минут не мог сообразить, ради чего все эти люди сбежались сюда в такую по московским интеллигентным понятиям рань. Молящиеся заполнили собой все пространство двора, они стояли повернувшись к Мекке, и я не видел их лиц, но единодушие, казалось, было изображено у них на спинах. В конце концов, проснувшись и связав в уме события последних двух дней, я понял, что это поминки по Дудаеву. Муэдзин продолжал напевно выкрикивать положенные в этих случаях слова, и толпа отвечала ему безмолвным эхом, казалось, что эти люди пришли сюда не для того чтоб помолиться, а для того чтоб выразить кому-то свою ненависть.

  С жизнью мечети неразрывно были связаны среднеазиатские нищие приезжавшие в Москву, специально для того, чтоб собирать милостыню под мечетью в нашем дворе. Это были настоящие деревенские оборванцы и они действовали целыми семьями: отец, в неимоверно засаленной тюбетейке, рваном и грязном халате и рваной обуви, во главе; мать, с двумя-тремя свояченицами или золовками, в качестве штаба, дети - рядовые, непосредственно занимались выклянчиванием денег у проходящих к мечети мусульман. Сторожа пытались отгонять их, но толку от этого было мало, узбеки были навязчивы как мухи, им было нужно все: хлеб, деньги, сырое мясо, которое продавалось в ларьке при мечети, одежда, обувь. В один из дней, насытившись подаянием, семья исчезала, но не проходило и недели, как на ее месте появлялась точно такая же, но только голодная, можно было подумать, что в далекой туркестанской глуши на поборы вокруг нашей московской мечети установлена строгая очередь.

  Однажды в конце лета я возвращался домой в вечерних сумерках. В центре в это время прохожих остается мало, поэтому я сразу заметил пятерых мусульман, вышедших из переулка, они шли мне навстречу. То что это были мусульмане я понял еще из далека, потому что двое из них были одеты в арабские костюмы - широкие штаны, халаты и платки, как у Ясера Арафата, схваченные на голове обручем. Шагая по Новокузнецкой, все они решительно размахивали четками. Я давно уже привык к арабским костюмам, и они не произвели бы на меня никакого впечатления, если бы в них были одеты арабы, но люди шедшие мне навстречу были типичными чеченцами. На чеченцах арабские наряды смотрелись, как на корове седло и получалось что-то наподобие наших ряженных казаков в лампасах. Поравнявшись со мной, компания остановилась, вперед выступил чернобородый осанистый чеченец лет тридцати, правой рукой он быстро перебирал зеленые четки.

  - Можно с вами поговорить? - Обратился он ко мне.

  - О чем?

  - К нам приехали два человека, они учились в Саудовской Аравии, и они хотели бы поговорить с вами.

  Я понял, что разговор будет религиозный.

  - Ну давайте.

  - Вы верите в Бога? - Обратился ко мне "араб", что был повыше. Я верил в Бога.

  - Очень хорошо. - "Араб", казалось, был немного озадачен, до меня, наверное, им попадались только атеисты.

  - Ну а скажите, как вы думаете все равно как верить в Бога или между верами есть разница.

  - Я думаю, что верить в Бога надо так, как это угодно самому Богу. - Уклончиво ответил я, после чего мусульмане переглянулись, и "араб", который был пониже сказал мне.

  - Очень хорошо, если вы хотите правильно верить в Бога, то вы должны стать мусульманином.

  При желании, тем более в сумерках, меня можно принять за татарина, в этом отношении моя родословная покрыта мраком, из-за этого, наверное, они и стали так доверительно со мной беседовать. Я сказал, что готов хоть завтра стать мусульманином, только пусть они мне докажут, что Магомет такой же пророк, как и все древние пророки жившие до него.

  Чернобородый, который обратился ко мне первым, начал мне рассказывать, что многое из того, что было написано в Коране теперь подтверждено достижениями науки, все это я уже слышал от разного толка протестантов, таким же образом подходивших ко мне на улицах.

  - Вы меня не поняли, наука здесь ни при чем, чтоб правильно сказать, что-то в области науки достаточно быть математиком или физиком, а пророком для этого быть не надо.

  - Два "араба" укоризненно посмотрели на бородатого, и с тех пор он молчал.

  - Ну а какое доказательство показалось бы вам достаточным? - Спросил меня высокий "араб". Я сказал, что ему, как образованному человеку, это должно быть видней.

  - Меня интересуют сверхъестественные чудеса или свидетельства, других пророков, о Магомете. - Пояснил я.

  - Египтяне видели чудеса Мусы, однако они не стали от этого верующими. - Улыбнувшись, "араб" со вздохом покачал головой.

  - Меня интересуют не сами по себе чудеса, а только доказательства от Бога, что человек - пророк, это должны быть настоящие чудеса, воскрешение мертвых, например. - "Араб" задумался, наверное он знал, что некоторые пророки воскрешали мертвых.

  - Свидетельство пророков все-таки важней, ведь не все святые творили чудеса.

  - Не все, - согласился я, - но кто свидетельствовал о Магомете?

  - Пророк Моисей, он говорил, что Бог воздвигнет из вас такого же пророка, как я, его слушайтесь.

  - Это он говорил об Иисусе Христе.

  - Но ведь Иисуса Христа народ предал, а за Моисеем народ пошел, и за Магометом потом народ пошел и до сих пор идет. - "Араб" развел руками и слегка улыбнувшись пригнулся.

  - Если вы читали Исход вы должны помнить, что только за время путешествия по пустыне евреи неоднократно предавали Моисея, роптали на него и даже бунтовали, например, когда Моисей говорил с Богом на горе Сион они отлили себе тельца и поклонялись ему, если бы Бог не держал их в страхе, они убили бы Моисея не перейдя Красного моря. Магомет на Моисея вовсе не похож, подумайте об этом. - Ответил я, и попрощавшись пошел прочь.

  Отойдя шагов на десять я зачем-то оглянулся, чернобородый, который в этот момент смотрел на меня, взмахнул своими четками и сказал.

  - Главное дело, мы тебя призвали, а дальше ты уж сам, как знаешь.

  Однажды утром я шел, почти бежал, из дому, опаздывая на важную встречу. Был по-летнему жаркий день, после первого сентябрьского похолодания началось бабье лето.

  - Скажите пожалуйста, как дойти до Казанского вокзала?

  Услышал я за спиной. Оглянувшись, я увидел, молодого казаха лет тридцати, или чуть меньше. Он стоял прямо посреди переулка и глупо улыбался, руки он держал опущеными, немного впереди туловища, так, как это делает человек внезапно оказавшийся в полной тьме. Какие-то бурые штаны, грязная рубашка и потертый пиджак составляли его невыразительный наряд. Яркое солнце било ему прямо в глаза, но было заметно, что это его совсем не беспокоит. Узкие разрезы его глаз были прищурены в улыбке и закрыты.

  - Здесь недалеко, - бросил я на бегу, - вдоль трамвайной линии, потом по переулку налево и там спросите где метро вам будет нужна станция Комсомольская - Я хотел уже было бежать дальше, как вдруг понял, что мужчина не видит меня, но зато слышит, специфическим незрячим слухом. Он повернулся ко мне и сделал шаг в мою сторону. Вздохнув, я представил своего приятеля нервно похаживающего в подземном коридоре метро - нашем месте встречи.

  - Ну ладно, пойдемте, лучше я вас провожу. - Услышав приглашение, слепой сразу же схватился за мой рукав, несмотря на улыбчивый и внешне спокойный вид чувствовалось, что оставшись один на один с незнакомым огромным городом он был напуган.

  - Вы наверное куда-то торопились? - спросил он, догадавшись по интонации моего голоса, что необходимо как-то извиниться.

  - Немного тороплюсь, - ответил я, - и замолчал. - Три вокзала были мне почти что по дороге, - потерпит минут двадцать, - подумал я о приятеле. Как только мы двинулись в путь, я стал рассматривать своего неожиданного попутчика. Зрячего человека не очень-то рассмотришь, обычно сразу же, взглядом или даже словом, он даст понять, что не надо этого делать, а слепой в этом отношении полностью открыт, слепые от рождения люди наверное даже не знают, что это значит - рассматривать. Черты его лица хранили обычную для слепых спокойную, сосредоточенную задумчивость и весь короткий путь до метро мы прошли, не сказав друг другу ни слова, он только молча улыбался чему-то. Под этой трепещущей почти незаметной улыбкой, казалось, скрывался какой-то клубок цепляющихся друг за друга скачущих мыслей слепого, в одинаковой степени способных, как вылиться наружу так и навсегда, выяснив между собой свои внутренние отношения, затихнуть на дне его души. Когда мы дошли до метро, слепой, услышав звуки шагов и людской говор, засмеялся.

  - Вы знаете зачем я приехал в Москву? - Спросил он немного переведя дух.

  - Откуда же мне знать?

  - Мне сказали, что здесь в мечети есть человек который обучает слепых чтению на арабском языке. И вот я собрался, знакомый моего родственника работает проводником, и я поехал в Москву из Казахстана. Я работаю учителем, заочно закончил университет и всю жизнь я прожил в селе под Теректы, вы слышали когда-нибудь про Теректы? Приехал рано утром, спрашиваю на вокзале. - Где здесь мечеть? Где мечеть? - Никто ничего не знает, так я ходил и спрашивал часа два, потом остановился где-то кажется возле кассы, стою и ору, ну не очень громко, так в полголоса, - тут он снова тихо засмеялся: "Помогите дойти до мечети!" - в конце концов подходит ко мне человек. - Ну чего орешь землячок? - Я рассказываю ему, так и так, приехал в Москву учиться, не знаю где мечеть. Он покряхтел, подумал и говорит, ну ладно поехали, довез меня на машине до мечети. Зашел я, спрашиваю. - Где здесь у вас человек, который слепых учит читать по-арабски? - Они мне отвечают. Был такой, но сейчас его уже здесь нет. Так я опоздал месяца на два. Потом мне один из мечети сказал, что он долго здесь учил год или пол года, но, в конце концов, из-за чего-то не ужился и уехал.

  Тут мы дошли до турникета, я хотел дать слепому жетон, но он отказался.

  - Я попрошусь, - сказал он, - меня и так пропустят. Под землею, пока мы ехали, он сидел на лавке прямо, положив руки на колени. Казалось, в своей незрячей памяти, он вспоминал степной ветер, который дул там у него под Теректы. Он был в Москве, - часто думал я потом, - но не видел Москвы, она осталась в его памяти, лишь, как наполненный звуками безвидный каменный мешок. Когда мы доехали до Комсомольской, я подвел его к турникету, за которым был переход к Казанскому вокзалу и сказал, что здесь с ним попрощаюсь. Повернув ко мне лицо, слепой еще раз хихикнул над этим смешным случаем, известным нам обоим, поблагодарил меня и исчез в густой толпе.

На даче

 В конце безоблачного летнего дня мы шли узкой полоской леса, протянувшейся между берегом озера и оживленной шоссейной дорогой. От железнодорожной платформы до дачи Натальи Васильевны (куда мы и шли) было километра четыре, и большая часть пути как раз лежала вдоль берега этого озера, широкого и глубокого, со всех сторон окруженного рыбаками и их машинами.

 Впереди бодрой пружинящей походкой шла Марина, невысокая смешливая девушка немного полная, рыжеватая, очень румяная и очень кокетливая, широко расставив локти, она придерживала руками лямки своего маленького городского рюкзака, кудрявые волосы Марины подпрыгивали на ее округлых плечах. За нею шла Ира худощавая, стройная русая красавица еврейка, голубоглазая, бледная, с тонкими и правильными чертами задумчивого умного лица. Я шел последним, вокруг валялось множество пластмассовых бутылок, везде над плотно утоптанной поверхностью узкой тропы торчали корни деревьев и надо было внимательно смотреть под ноги, чтобы не спотыкаться об них. Черемуха давно отцвела, никаких весенних похолоданий больше не предвиделось, и лето спокойно и ровно разгоралось от одного ясного и жаркого дня к другому, ночами, короткими и светлыми, тоже было тепло.

 Дорогой больше всех говорила Марина, она вообще была болтлива, как бывают болтливы некоторые молодые девушки, для которых легкий и непринужденный разговор служит главным способом проявления и ощущения радости жизни, как стрекот для кузнечика или чириканье для воробья. Сначала Марина говорила о том, что она терпеть не может эту мамину дачу, что ей гораздо веселее было бы остаться в Москве, что на этой даче ей придется помирать от скуки, и что выходные теперь пройдут самым худшим образом. Вздыхая о том как скучно ей будет, Марина весело блестела глазами, глядя то на сверкающую гладь озера, то на разноцветные легковушки, быстро и шумно проносящиеся по дороге, видневшейся за жидкими кустами. Потом, обращаясь главным образом к Ире, Марина заговорила о том как не нравится ей быть толстой. Она проклинала свои "жиры", рассуждала о том как не нравится ей ее "конституция", рассказывала, как без всякой пользы перепробовала все способы сбросить "лишний вес". Глядя на Марину, трудно было выслушивать все эти жалобы без смеха, жаловалась и сокрушалась она так, как будто весила целый центнер, при том что на вид и на вес в ней было всего лишь чуть больше пятидесяти килограмм и вся эта достаточно условная полнота с избытком искупалась в ней природной живостью и здоровьем - Марина, например, могла без всякого напряжения пробежать весь этот путь от железной дороги до дачи или в самом широком месте переплыть это озеро, вдоль которого мы шли, плавала она превосходно.

  - Нет, Марина, - сказала, в конце концов, Ира, хитро усмехнувшись и потрогав рукой тугой узел своих ровных гладких волос, - ты сейчас как раз такая, какой тебе и надо быть, как свежий, только что созревший плод.

  - Как фрукт! - Выкрикнула Марина.

  - Как фрукт любви. - Добавил я, и мы все рассмеялись.

  В начале шестого мы сели в электричку на платформе "Серп и молот" и теперь, спустя примерно час, мы проделали большую часть пути от станции "Купавна" до дачи, солнце все еще стояло высоко и светило как днем, скользя вниз бесконечно долгой пологой дорогой, прикоснуться к горизонту оно должно было около одиннадцати, а долгие светлые сумерки должны были затянуться далеко за полночь. Был вечер пятницы.

 Я хорошо представлял себе куда именно я иду, как-то раз я уже побывал на даче Натальи Васильевны, это был просторный двухэтажный дом, построенный из вагонки на высоком каменном цоколе; первый этаж был разделен между залом, в углу которого был сложен камин, и кухней с водопроводом, газовой колонкой и плитой, на втором мансардном этаже была лоджия, коридор и две отдельных спальни. Однако весь этот дом был совершенно летним, камин почти что вовсе не давал тепла, а стены из вагонки не могли его удержать. Рядом с домом стоял большой кирпичный гараж, на участке росло штук пять молодых яблонь и груш и несколько скромных грядок с петрушкой и укропом, еще была бревенчатая баня. Дом стоял на краю дачного поселка рядом с берегом озера, вдоль которого мы шли, самого озера, при этом, не было видно из дома из-за высокой земляной дамбы, построенной, судя по всему, после того как низкий болотистый берег, на котором стоял весь этот дачный поселок подвергся осушению. С озерной стороны участок был огорожен высоким дощатым забором с одной ниткой заржавевшей колючей проволоки, протянутой поверху. Через железную калитку в этом заборе можно было попасть на "воловьи лужки", так у Натальи Васильевны и ее домашних называлось узкое пространство между забором и дамбой, заросшее мелким ракитником и осиной, кроме того, вдоль воловьих лужков была прорыта канава, наполненная стоячей водой, изредка, в засушливое время, эта канава пересыхала и бывала наполнена только жидкой грязью.

  Сама Наталья Васильевна была невысокой моложавой женщиной, в том возрасте, когда за сорок уже далековато, но и к пятидесяти, пока что, не очень близко. Между нею и Мариной не было заметно явного сходства ни в чертах лица, ни в манере держаться, она не была склонна к полноте и по характеру была гораздо рассудительнее и спокойнее своей младшей дочери, но голоса и интонации были у них настолько похожи, что я всегда путал их если звонил по телефону в их московскую квартиру. Ни разу я не мог быть до конца уверенным в том с кем из них разговариваю до тех пор пока Наталья Васильевна со смехом не признавалась что она не Марина, или пока Марина, вдоволь понасмехавшись надо мною, не сообщала мне, в конце концов, что она это она. Поэтому, услышав в телефоне их общий голос я, не долго думая, бодро здоровался наугад и частенько угадывал.

  Марина и ее старшая сестра Ольга часто говорили о матери, что она у них простая. Хорошо что мама у нас простая а то бы… Или, мама у нас простая это ничего… При этом значение, которое они вкладывали в это слово, было особым, простой Наталья Васильевна была не в смысле своей обыкновенности, она была китайским филологом и профессором в Институте стран Азии и Африки. По понятным причинам я не мог оценить уровня ее познаний, но зная ее, я охотно верил в то, что Наталья Васильевна лучше любого китайца знает и разговорный китайский язык, и письменный, но главным образом, конечно же, этот последний, состоящий из многих тысяч иероглифов.

  В девяностые годы, когда все в советской империи перевернулось с ног на голову, Наталья Васильевна не растерялась, а быстро нашла применение своему разговорному китайскому, незаурядным деловым способностям, практическому уму и здравому смыслу. В результате совместных дел с китайцами, подробностей которых никто в ее семье не знал, уже в середине девяностых она купила большую квартиру в центре Москвы. Часто бывая у них в гостях, я несколько раз видел как она общалась с китайцами. Раздавался телефонный звонок, и Наталья Васильевна, послушав трубку, вдруг быстро говорила ХАЙ! (уже с китайским акцентом), после чего начинался быстрый разговор на китайском языке. Со стороны, благодаря типичной русской внешности Натальи Васильевны, это смотрелось очень контрастно, чувствуя это, и, наверное, не желая рисоваться, она уходила с телефоном в свою комнату. При всей этой деловой деятельности, которой Наталья Васильевна занималась за пределами своего семейного и дружеского круга, в ней не было заметно этих характерных замашек и черт так называемых business woman, также как никогда не встречалось в ее разговоре нудноватых профессорских оборотов. Она во всем оставалась простой.

 Спустя минут десять, тропинка шедшая вдоль лесной полосы закончилась, мы перешли шоссе и вскоре подошли к воротам дачного поселка. Запертые железные ворота были украшены зелеными силуэтами танков и красными звездами. Рядом, на небольшой вышке, красовалась застекленная будка охранника. Большая кавказская овчарка, увидев нас сквозь сетку забора, залилась хриплым придушенным лаем и заметалась на тяжелой звонкой цепи. Этот дачный поселок принадлежал военному училищу, в котором служил Маринин дед. Сквозь калитку, до которой не доставала собачья цепь, мы вошли в поселок и пошли по улице, заросшей травой и прорезанной глубокой автомобильной колеей с засохшими комками грязи на краях.

  Наталья Васильевна встретила нас во дворе своей дачи, она весело поздоровалась с нами и с улыбкой поцеловала дочь и Иру. В это время с веранды донеслись мужские голоса, нельзя было разобрать слов, слышно было только, что там о чем-то оживленно заговорили. Наталья Васильевна покосилась на веранду, еще раз улыбнулась, как будто говоря "Ну вот все и в сборе" и спросила.

  - Как добрались?

  - Нормально добрались. - Быстро за всех ответила Марина, и мы начали переобуваться на лестнице ведущей на веранду. После короткой дележки мне достались шлепанцы на высокой платформе, размера 38-го, при моем 42-м, остальные тапочки были еще меньше, встав на эти котурны я поднялся на веранду, где за низким плетеным столиком уже сидели о. Виктор и Степан. На столе стояли закуски, в основном представленные разнообразным сыром и оливками, и откупоренный пакет красного кипрского вина. Увидев нас, о. Виктор встал и поздоровался со мной, слегка приобняв за плечи и троекратно поцеловавшись по русскому церковному обычаю. Степан только слегка приподнялся со своего плетеного кресла, и я пожал его руку, мягкую и нежную руку музыканта, с детства привыкшего беречь руки и бояться за них. Со стороны могло показаться, что этим жестом Степан специально подчеркивает свою светскость в присутствии показательно церковного о. Виктора.

  - Присаживайтесь. - С шутливой торжественностью сказала Наталья Васильевна.

  - И ни в чем себе не отказывайте. - Заплетающимся языком произнес Степан, изображая крепко выпившего радушного хозяина. Он широко взмахнул рукой, как если бы перед ним расстилался необозримый банкетный стол, и сделал вид, что сейчас рухнет с кресла. Лицо Степана как нельзя лучше подходило для шуток такого рода, он относился к тому типу русских мужчин, которые всегда кажутся как бы слегка поддатыми.

  - Да, вот только стаканов на всех не хватает и тарелок. - Заметила Наталья Васильевна, и мы с нею, посмеиваясь, пошли на кухню.

  Между мной и Натальей Васильевной существовали те особые отношения, которые складываются между матерью молодой девушки и молодым человеком, который давно уже слишком часто бывает в доме. При нашей взаимной симпатии и дружбе это были еще и союзнические отношения, разумеется, негласные, даже между нами, но вполне очевидные, как все, что бывает понятно без лишних слов или вообще без всяких слов. Как, например, сейчас мне было совершенно ясно, что весь этот наш выезд на дачу был организован исключительно по почину Натальи Васильевны. Сначала она настояла, чтобы на дачу приехала Марина, во вторых, для создания непринужденной обстановки, пригласила нашего общего друга о. Виктора и Степана, который был свекром ее старшей дочери и тоже общим другом для всех нас, также, в качестве друга семьи и одновременно девушки подруги Марины, для создания еще более непринужденной обстановки, была приглашена Ира. И в последнюю очередь, имея в виду, что я совершенно точно не стану отказываться, Наталья Васильевна пригласила меня.

  Взяв стаканы, тарелки и вилки, мы молча вернулись на веранду. Все расселись вокруг стола - Наталья Васильевна, о. Виктор, я и Марина на креслах, а Ира и Степан на маленьком диванчике стоявшем у стены.

  Сразу, как только Ира, улыбаясь, присела на диван, Степан вскочил со своего кресла и сказал.

  - Ирочка! Можно я с вами?

  Степан, встречаясь с Ирой, всегда брал этот шутливо ухажерский тон, а Ира нарочито снисходительно этот тон принимала. Так они всегда разыгрывали эти сценки между стареющим, обремененным семьей, но все еще бойким сатиром и нимфой, тоже уже не совсем юной, умудренной житейским опытом, но от этого не менее веселой и прекрасной.

  Отец Виктор взял пакет с вином и разлил всем.

  - Ну, за встречу.

  Все подняли стаканы и чокнулись. Наталья Васильевна только немного отпила из своего стакана и поставила его на стол, отец Виктор выпил просто и спокойно, а Степан выпил залпом, в два глотка, как будто умирающий от жажды - все таки он уже был пьян не только в шутку, тем особенным нервным и тяжелым хмелем, которым пьянеют алкоголики.

  Лет двадцать назад Степан, что называется "завязал" и все это время не пил совершенно, а последние два или три года начал постепенно развязывать, сначала понемногу и невинно, как бы пробуя, что из этого получится, потом стал время от времени напиваться, а потом стал напиваться все чаще и чаще. Я познакомился со Степаном в то время, когда он не пил, и о прежних его диких запоях изредка вспоминали только его самые старые друзья, теперь прошлое Степана, для меня совершенно новое, возвращалось.

  - Ты не смущайся закуской, - поймав мой взгляд сказал о. Виктор, - ведь уже вечер пятницы.

  - Да, не смущайся. Вечер уже. - Вместе подхватили Степан и Наталья Васильевна.

  Тени молодых груш и яблонь уже доросли до забора, вечернее солнце позолотило землю и кроны деревьев на дамбе за "воловьими лужками". Вечер так вечер, подумал я. Марина молча сидела напротив меня, глядя в сторону, и пила свое вино маленькими глотками.

  Заговорили о Шолохове, на избитую, в общем-то, тему, о "Тихом Доне" - сам ли Шолохов написал этот роман или все-таки украл у Туроверова (малоизвестного теперь казачьего писателя почвенника); о том, что в 23 года молодому человеку такой роман написать невозможно, а вот превратить в роман архив Туроверова, который вроде как попал в руки Шолохова, благодаря его связям с большевиками, будто бы легко.

  Я стал возражать и говорить о том, что не надо придавать такое значение молодости Шолохова в то время, что эта невозможность только кажущаяся, мы так думаем, глядя на наших знакомых, которые похожи на яблоки, с одной стороны еще зеленые и кислые, а с другой уже гнилые, и что поэтому нам трудно судить о Шолохове, жившем совершенно иначе и выросшем в совсем других условиях. Я еще говорил о том, что "Тихий Дон" роман особенный, до такой степени самобытный, что во всей русской литературе он стоит в полном смысле этого слова особняком, что он никак от нее не зависит, потому что питается и связан исключительно с казачьим бытом, а весь свой внутренний строй соизмеряет с казачьей песней и т.д.

 Живо в этом разговоре участвовали только о. Виктор, Наталья Васильевна и Ира. Степан плохо разбирался в художественной литературе, как и многие другие музыканты, свою потребность в общении с искусством он удовлетворял исключительно за счет музыки, живя в ее бессловесной, чувственной и опасно непосредственной стихии.

  При том, что как гитарист и как композитор он как бы принадлежал к тем музыкантам, которые играют джаз и рок, и то что называется музыкальным образованием тоже получил исключительно в этих кругах, не заканчивая никакой высшей, ни даже, кажется начальной музыкальной школы, он совершенно не был склонен к сочинению музыки для песен. Его музыка настолько же не нуждалась в слове, насколько нуждаются в молчании те моменты жизни, которые надо прожить просто и молча, для которых не может быть никаких слов.

  Марина, вообще, всегда с трудом участвовал в тех разговорах о литературе, которые мне случалось заводить в ее присутствии. Читала она достаточно много и все, что надо было прочесть прочла, но "Тихий Дон", о котором в тот вечер зашла речь, был для нее не больше чем увесистым двухтомником из школьной библиотеки, как и "Анна Каренина", например, была для нее всего лишь толстой книгой наподобие "Тихого Дона". В этом она, конечно же, никому не признавалась, а просто жила как жила, училась себе на физическом факультете в университете имени Патриса Лумумбы, вовсе не интересуясь физикой, а занимаясь там главным образом изучением испанского языка, с перспективой получить достаточно странную специальность преподавателя физики, владеющего испанским языком. Изучение языков это было как раз то, что ее живо интересовало, когда мы познакомились, она уже без запинки болтала по-испански со своими испаноязычными одногруппниками, часто бывавшими у нее в гостях, за два года, у меня на глазах, она самостоятельно довела до такого же уровня свой английский и французский, попутно познакомившись с целой толпой англо и франко говорящих иностранцев.

  В рюкзаке у Марины всегда была какая-нибудь небольшая книжка, которую она читала в метро или вообще во всех маломальски подходящих для этого обстоятельствах, чаще всего я видел ее именно с книгой в руках. Все это была художественная литература почти исключительно иностранных авторов, которых она читала и в русском переводе, если не могла достать в оригинале, или если оригинал был написан на том языке, которым Марина не владела. Все эти книги, которые и я, с подачи Марины, время от времени просматривал, были написаны с умелой претензией на художественность и интеллектуальность, но при этом относились к разряду книг, которые не перечитывают, а их авторы относились к разряду тех авторов, которых забывают вскоре после того, как они перестают публиковать что-нибудь новенькое. Нравились ей, впрочем, и некоторые книги действительно достойные внимания, так она купила и, кажется, полностью прочла четырехтомник полного собрания сочинений Ходасевича, но и о Ходасевиче я не мог с ней говорить, не мог же я бесконечно с придыханием повторять, что Ходасевич - это да. Или эта ее любовь к Жерару де Нервалю, при полном равнодушии к Бодлеру. Стихи де Нерваля она, конечно же, читала в оригинале, вслух восхищаясь по-русски, то одним, то другим стихотворением, постоянно прибавляя при этом, что на русский язык это никак невозможно перевести. В конце концов, меня это заело, а с другой стороны, мне захотелось блеснуть перед Мариной и как-то раз, когда она снова начала рассуждать о том, что это стихотворение уж точно на русский язык перевести никак нельзя, я попросил ее поподробнее рассказать именно об этом "непереводимом" стихотворении. Это были "Скорбные элегии", стихотворение достаточно длинное, но и это меня не остановило, чтобы поймать Марину за язык и чтобы, так сказать, достать с неба именно ту звезду, в которую она ткнула пальцем, я сказал, что берусь перевести "Скорбные элегии", если она сделает мне подробный подстрочник с транскрипцией. Марина была слегка удивлена, но подстрочник сделать согласилась, тут, кстати, выяснилось, что для этого ей необходим словарь.

 Спустя два месяца, я преподнес Марине этот литературный трофей, придраться в этом переводе было совершенно не к чему, просто не к чему и все тут, но Марина сказала, что в оригинале все дышало какой-то легкостью, а у меня все слишком серьезно. Я только усмехнулся в ответ и напомнил ей, что это "СКОРБНЫЕ элегии" и поэтому все здесь так серьезно, все-таки я рассчитывал если не на восторг, то, по крайней мере, на некоторое преклонение перед моим небольшим литературным подвигом.

 "Пойдем выйдем", - сигналит мне одними глазами Марина, она сама поймала мой взгляд, дождавшись момента, когда разговор сам собой затих. Наталье Васильевне, как будто Марина сигналила ей, а не мне, срочно что-то понадобилось на кухне; о. Виктор и Степан заговорили о том, как в молодости они работали санитарами в тубдиспансере в Сокольниках; Ира внимательно их слушает. И мы с Мариной, "никем не замеченные", спускаемся с веранды и через калитку выходим на воловьи лужки.

  - Будешь курить? - Марина достала из кармана пачку сигарет и зажигалку.

  Я, хоть и бросил курить несколько лет назад, соглашаюсь покурить с ней за компанию. Наталье Васильевне очень не нравится, что Марина курит и Марина старается не попадаться ей на глаза с сигаретой, вот и вся интрига нашего исчезновения. С умным выражением лица Марина просит рассказать поподробнее об атомных подводных лодках, это она вспомнила давнишний разговор, когда я с жаром рассказывал о том, как тесно сплетены в этих кораблях титанические силы оружия и атомного двигателя с жизнью людей, о том как это и без того опасное сплетение ежечасно подвергается испытанию океанской стихией… Меня действительно вдохновляет эта тема, и я начинаю рассказывать, Марина внимательно слушает и задает вопросы, будто бы стараясь все это запомнить, как на консультации перед экзаменом, а я любуюсь ее округлыми румяными щеками, линиями рта, глазами… Но постепенно невольно сбиваюсь на этот тон консультанта по атомным подводным лодкам и начинаю говорить все скучней.

  Мы с Мариной, конечно, друзья, поскольку мы знакомы уже достаточно давно и общаемся достаточно часто, но все таки, мы не близкие друзья. Мне становится немного жаль Марину - она совсем не знает, что ей со мною делать и как ей вести себя со мной.

  Покурив, мы выбираемся с воловьих лужков, Марина делает мне знак рукой, что хочет сама потише прикрыть калитку, но оступается, и вместо того, чтобы прикрыть калитку неслышно, закрывает ее с грохотом.

  - Вот блин. - Бормочет Марина сквозь зубы.

 На веранде вино уже лилось рекой, пили в основном о. Виктор и Степан, я тоже, не долго думая, присоединился к ним. Их воспоминания о тубдиспансере продолжались, они не столько рассказывали, сколько наперебой со смехом напоминали друг другу разные эпизоды своего санитарного прошлого.

  В семидесятые годы санитарами в Сокольниках работали только те, кого ни на какую другую работу не принимали и санитары в Сокольниках делились на две группы - "попов" и "алкоголиков". "Попами" назывались церковные молодые люди, в советское время считавшиеся неблагонадежными, а кружок "алкоголиков" в основном составляли потрепанные жизнью мужчины, ранее неоднократно судимые. "Алкоголики" все поголовно были самыми настоящими алкоголиками, а "попы" в последствии стали самыми настоящими попами, за исключением, кажется, только о. Виктора, который все еще оставался дьяконом, упорно не подавая прошения о посвящении в следующий сан, ну и Степана, который по своей вере и отношению к Церкви принадлежал к "попам", а по характеру, как рок-музыкант и богемная личность, тяготел к "алкоголикам". Степан, по его собственным и о. Виктора словам, был связующим звеном между двумя видами сокольнических санитаров.

  Между прочими разными историями о. Виктор со Степаном, каждый со своими подробностями, рассказали один случай, вошедший в анналы сокольнического тубдиспансера, как один "алкоголик" ночью повез на каталке тяжелого больного из одного больничного корпуса в другой, тут внезапно пошел проливной дождь, "алкоголик", и без того нетвердо державшийся на ногах, поскользнулся и рухнул в лужу, тогда больной (грузин лет пятидесяти, тоже вроде как с криминальным прошлым), поняв через некоторое время, что санитар исполнять свои обязанности уже не в состоянии, слез с каталки, взгромоздил на нее санитара и сам отвез его к нужному корпусу. Потом еще Степан рассказал, как ехал однажды в метро с дипломатом набитым анашой, и как на переходе с Библиотеки имени Ленина к нему подошел сержант и вежливо попросил быть понятым (это был случай из еще до церковной, чисто богемно-кримнальной молодости Степана). Степан в лицах изобразил как он отказывался и говорил, что он очень опаздывает - времени нет совсем, а сержант его уговаривал очень вежливо, и как, в конце концов, он почти что убежал от него.

 Сумерки окончательно сгустились, выпито было уже немало (на нас троих), слева, из-за гаража, показалась ущербная луна, но тут же скрылась за ночными облаками, на севере виднелось светлое зарево солнца, бродившего где-то за полюсом, в области полярного дня, звуки стали четче, стало слышно как по лежащему вдалеке шоссе изредка проносятся машины.

  Наталья Васильевна предложила всем прогуляться к озеру.

  - Да, искупаться в озере ночью. - Подхватил о. Виктор

  - Ну, если только вы уверены, что вас русалки не утащат. - Ответила Наталья Васильевна, сдержанно засмеявшись.

  - Не утащат. - Решительно сказал о. Виктор, несколько нетвердо вскакивая из-за стола.

  Марина идти на озеро отказалась, сказав, что она уже устала и купаться ночью холодно. Ира напротив сказала, что прогуляться самое время, встала, ровно держа спину, и с улыбкой пошла переобуваться на крыльцо. Степан поднялся, придерживаясь руками за стол, чувствовалось, что ему, в общем-то, все равно - идти гулять на озеро или продолжать пить дальше.

  На берегу о. Виктор быстро разделся и, разбрасывая брызги, вбежал в воду, упал на нее округлым животом и так быстро заработал руками и ногами, что вскоре совершенно скрылся в темноте. Некоторое время откуда-то издалека доносилось его фырканье, но потом и оно стихло. Прислушиваясь, все разом замолчали, тихо плескалась вода, где-то далеко заливались лягушки, с озера не доносилось ни одного постороннего звука.

  - Витя! Витя!!! - Громко закричал Степан.

  - Ого-го-го! Здесь хорошо! - Донеслось из темноты.

  - Витя, прекрати, плыви назад, хватит!

  - Здесь хорошо! Ого-го-го!

  - Витя!

  Степан заметался по пляжу, заламывая руки и бормоча: "Какой ужас, куда его понесло… Боже!". Я поддался настроению Степана и начал раздеваться, хоть и не собирался купаться до этого, у него уже начиналась пьяная истерика, сам он практически вовсе не умел плавать и поэтому просто нагнетал нервозность. От темноты, в которой исчез человек, от плеска воды, от причитаний Степана действительно становилось жутко.

  Отец Виктор вынырнул из темноты также просто и внезапно как исчез в ней, выскочив на берег на полусогнутых ногах, по-борцовски ссутулившись, он закричал.

  - А ну, с кем побороться! - С его волос и коротко подстриженной бородки струйками стекала вода, как-то сразу запахло озером, как будто к нам вышел не о. Виктор, а сам местный водяной.

  - Подумаешь, бороться, вот на кулачки, это да. - Облегченно пробормотал Степан.

  - Давай на кулачки! - Еще бодрее выкрикнул о. Виктор.

  - Вам, отец Виктор, как духовному лицу, не подобает на кулачки. - Со смехом сказала Наталья Васильевна, все это время молча стоявшая поодаль.

  - А со мной! - Неожиданно для самого себя выкрикнул я. - Давайте и правда поборемся, отец Виктор.

  Эта затея о. Виктора вдруг показалась мне остро привлекательной, когда еще представится возможность побороться с дьяконом Русской православной Церкви. Мы с о. Виктором заняли позиции.

  - Ну, поехали. - Тихо сказал я, и схватка началась.

  В школьные годы я немного занимался борьбой и, сходясь с о. Виктором, думал только о том как поаккуратнее уложить батюшку на песок, но о. Виктор оказался не так-то прост, ловко сбив меня в партер, он чуть было не уложил меня на лопатки. Мне помогло только то, что о. Виктор был мокрый и скользкий, благодаря этому мне удалось вывернуться из под него, вывернувшись, я пошел в контратаку и совсем уж было собрался сделать рычаг, чтобы перевернуть его, стоявшего на четвереньках, на спину…

  - Ну, кто так борется. - Вдруг сказал о. Виктор из под моих рук. - Ладно, хватит.

  Я тут же убрал руки и встал, момент действительно был "политический" - мирянин укладывает дьякона на лопатки…

  - Ничья! Ничья! - Дружно закричали все, мы с о. Виктором отряхнулись от песка и начали одеваться.

  - Ты как-то бездарно на меня полез. - Сказал о. Виктор, когда мы шли к даче.

  - Бездарно?

  Как это - бездарно, подумал я про себя, но переспрашивать не стал. Чувствовалось, что о. Виктор умелый борец, но что толку было обсуждать незаконченный поединок. Потом я узнал, что в молодости у него был первый разряд по самбо, при этом мне рассказали еще одну историю из его юношеских похождений со Степаном, они были старинные друзья, чуть ли не с детства.

  История эта, достаточно банальная сама по себе, была замечательна лишь тем, что Витя вступил в схватку с шестью дагестанцами, которые зачем-то хотели порвать на куски Степу, и тем, что, благодаря грамотным действиям Вити, им удалось от них убежать.

  - Как там мои животные сейчас. - Сказала вдруг Ира.

  - Они там у тебя одни? - Спросила Наталья Васильевна.

  - Да, Мурка с Жучкой. Одни в темной квартире. - Ира вздохнула и усмехнулась.

 Утром, когда я спустился из спальни, о. Виктор уже сидел за чаем, высоко поднявшееся солнце начинало припекать, но небо было еще по утреннему чистым, а воздух свежим, той особенной свежестью, которая бывает только в самом начале лета. Мы поздоровались, поговорили о погоде, между прочим о. Виктор сказал, что Ира уехала в Москву выгуливать свою собаку.

  - Help! - Раздался голос Степана, спавшего на диванчике в зале. Степан выглянул на веранду через открытое окно и еще раз с нарочитой интонацией умирающего произнес.

  - Help! - Рукой он показал, чтобы ему подали стакан.

  Отец Виктор налил вино из открытого пакета, стоявшего на столе со вчерашнего вечера, а я подал Степану через окно. Степан быстро выпил, и его глаза заблестели довольным блеском, как у ребенка, вздорный каприз которого был безоговорочно исполнен.

  Днем мы вынесли стол с веранды и поставили его рядом с кирпичной дорожкой, ведущей к баньке, под старой яблоней, оставшейся еще от старых хозяев участка. Завтракали и допивали оставшееся вино. Перед этим Наталья Васильевна показывала нам эту свою баньку, построенную еще два года назад, банька, вся изнутри отделанная вагонкой, состояла из предбанника, душевой и небольшой парной. Заговорили о том, что можно было бы и неплохо бы попариться, тем более, что день субботний, как заметил о. Виктор, но Марина как-то брезгливо наморщила нос и сказала, что сначала всю баню надо основательно вымыть, а мыть ее неохота. Попробовав уговорить Марину вымыть баньку и ничего не добившись, Наталья Васильевна ушла в дом и занялась приготовлением обеда на всю компанию, а мы остались за столиком вчетвером.

  Марина зачем-то заговорила о своем развитии.

  - Ну у тебя-то, Марина, все возможности есть для развития. - Сказал о. Виктор. - Пожалуйста, мама профессор в университете и Церковь. - Тут о. Виктор посмотрел ей в лицо, показывая, что вот он, живой представитель Церкви, сидит перед нею. И, - о. Виктор показал рукой на Степана, - музыка, можно сказать, что музыка в чистом виде. Или вот, - он перевел взгляд на меня, - вот этот какой-то сумрак. - Сказал он после короткой паузы. - Все есть у тебя.

  - Да. - Ответила Марина без всякого энтузиазма.

 После обеда о. Виктор уехал в Москву на вечернюю службу, а мы с Мариной и Степаном стали собираться на озеро, купаться и загорать, Наталья Васильевна сказала, что пойдет на озеро попозже, и чтобы мы ее не ждали.

  - Так у тебя правда нет плавок? - Переспросила меня Марина.

  - У меня только что-то похожее на плавки, но это, конечно, вовсе не пляжный вариант. - Пробормотал я.

  - Ты не стесняйся. Хочешь я тоже не буду свой купальник брать?

  В душе я был очень благодарен Марине за это предложение, ведь это было проявлением ее хорошего отношения ко мне и самая настоящая жертва, но на словах я только посмеялся и сказал, что совместной демонстрацией нижнего белья мы только привлечем к себе лишнее внимание.

  На пляже было полно народу, компании дачников расселись и у самой воды, на песке, и подальше от озера, на свежей еще траве. Сидевшие на песке преимущественно загорали и купались, а сидевшие на траве в основном выпивали и закусывали. Мы остановились на самом краю пляжа, на песке, дальше берег был закрыт густыми зарослями камыша. От взбаламученной купальщиками озерной воды пахло тиной, рыбой и всем тем, чем обычно пахнет пресный водоем.

  - Что-то я не заметил, чтобы в ваше озеро впадала какая-нибудь речка или ручей. - Сказал я Марине.

  - А это такое озеро, в нем на дне ключи бьют, я один раз нырнула, прошлым летом, вода внизу прямо ледяная, я скорее наверх, аж выпрыгнула из воды как пробка.

  Мы засмеялись.

  - Это значит как в том карьере на восьмидесятом километре? - Снова спросил я.

  - Ну да, наверное там тоже ключи.

  - А давай завтра поедем туда, на лошадях покатаемся.

  - Да, точно, давай. Я знаешь за что не люблю мамину дачу, за то что здесь места какие-то, ни к селу, ни к городу - зона какая-то как в "Сталкере". А там хорошо - лес, поле, потом опять лес… И лошади. Лошади это вообще классно.

  Марина развеселилась, и у меня тоже от сердца отлегло, это мы в первый раз с ней разговорились непринужденно, после того как приехали на дачу, а все время до этого я чувствовал себя как бы виноватым перед нею.

  Платформа 80-й километр находится на железнодорожной ветке, что проходит через Выхино на юго-востоке Москвы. Ровно на юго-восток идет оживленная магистраль через Коломну на Рязань и куда-то дальше еще, а эта ветка за Люберцами сворачивает восточнее, она поглуше, на ней нет таких больших подмосковных городов как Жуковский или аэропортов как Быково, все больше деревеньки или какие-то глухие платформы вроде 80-го километра, названия станций непонятны и звучат как музыка, с одной стороны, родного, а с другой, непонятного языка - Вялки, Хрипань, Гжель… Платформа 80-й километр недалеко от Гжели, как раз про этот карьер нам рассказывали, что именно в нем раньше брали глину для гжелевских игрушек.

  Рассказывала лошадница Аня, ухаживавшая за лошадьми на ферме и там же жившая, в железном вагончике бытовке, поставленном на каменный фундамент рядом с конюшней. Об этой ферме я узнал от знакомых, и мы с Мариной уже успели побывать там несколько раз. За небольшую помощь по хозяйству: конюшню почистить, дров наколоть, воды наносить и т.п., - Аня разрешала гостям покататься на лошадях, а тем из гостей, кто до этого видел лошадей только издалека, даже давала первые уроки верховой езды.

 В храме стоявшем на берегу озера, поодаль от пляжа, зазвонили ко всенощной. Мы со Степаном переглянулись.

  - Всегда как укол совести, этот вечерний звон по субботам. - Сказал вдруг Степан.

  Я промолчал - Степан сказал как раз то, о чем я сам подумал.

  Солнце стояло еще совсем высоко и пекло изо всех сил, было только четыре часа дня - время, в которое обычно начинается всенощная в деревенских храмах.

  Степан захотел закурить, но спичек ни у кого из нас не оказалось, он поднялся и подошел к одной из компаний на травке. Степан, кстати, ходил по пляжу в семейных трусах и совершенно этого не стеснялся, было в его повадке что-то от волка из "Ну погоди", от того самого, теперь уже исчезающего типа хулигана. Спички у соседей нашлись, и в компании этой Степана узнали (как он нам потом объяснил) то ли это были какие-то музыканты, то ли просто его благодарные слушатели, Степану предложили выпить за компанию.

  - Эй, я здесь! - Крикнул нам Степан, и мы с Мариной увидели, как он чокается и пьет.

  - Ненавижу общаться с пьяным Степаном Николаевичем. - Пробормотала Марина.

  - М-да. - Ответил я.

  Между Степаном и его новыми знакомыми стояла большая бутыль водки, только что открытая и начатая, теперь Степан здесь надолго застрянет, а о том чтобы оставить его, пьющего водку, в этой сомнительной, в общем-то, компании не могло быть и речи. Морально приготовившись к тому, чтобы провести остаток вечера в двусмысленном положении друга, присматривающего за Степаном со стороны, но надеясь, все-таки, на лучшее, я решил искупаться.

  Мутная вода у берега была явно не питьевой, глина, поднятая со дна, окрасила ее в серо-бурый цвет. Ступая по скользкому и вязкому дну, я думал о том, как, отплыв от берега подальше, я отмоюсь там в чистой воде от этой грязной, и как потом (возвращаясь) в этой же грязной воде испачкаюсь; мои иронические размышления прервала режущая боль в правой ноге, что-то острое, лежавшее на дне, глубоко вошло в ступню.

  Выбравшись на берег, я сел на песок и начал рассматривать рану - порез был большим и глубоким, и вся ступня тут же залилась кровью. Марина встала надо мной и тоже смотрела, как льется и капает кровь.

  - Надо бы бинт, перевязать, у нас на даче должен быть. - Сказала она, оправившись от первого испуга.

  - Да, бинт и шлепанцы какие-нибудь, нога теперь в кроссовок не залезет, больно будет.

  Заметив, что у нас что-то неладно, подошел Степан.

  - Водки надо, промыть, я сейчас.

  Он вернулся с белым пластмассовым стаканом, я вылил на ступню немного теплой, пахнущей сивухой, водки - рану остро прижгло.

  - Спасибо.

  От Степана тоже пахло водкой, я мельком взглянул в его лицо, видно было, что после следующего тоста Степана развезет, его уже развезло, в лице появилась пьяная расслабленность, рот приоткрыт. Степан ладонью убрал со лба прядь волос и посоветовал мне приложить к порезу подорожник. Поговорив немного о целебных качествах подорожника и о том, как это меня угораздило, Степан пошел пить дальше.

  - Мама идет. - Сказала Марина и быстро замахала рукой.

  Я тоже увидел Наталью Васильевну - в больших темных очках, в легком летнем костюме, с яркой сумкой в руке она стояла посреди пляжа и оглядывалась. Заметив, наконец-то, Марину и полусогнутого меня, она быстрым шагом пошла к нам.

  - Что случилось? - Спросила Наталья Васильевна, как только приблизилась к нам на расстояние, с которого можно было разговаривать не повышая голоса.

  Я показал взглядом на свою ногу.

  - Кошмар. - Тихо сказала она. - Где это? Как?

  - Напоролся на что-то острое на дне.

  - Надо это перевязать, так ты не сможешь до дома дойти.

  - Да, трудно будет, шок уже прошел. - Попытался пошутить я.

  Наталья Васильевна оглянулась по сторонам и увидела Степана, он как раз повернул голову в нашу сторону, и их взгляды встретились. Степан махнул ей рукой и крикнул.

  - Мы уже промыли там все! Водкой! - Он уже был окончательно пьян.

  - Хорошо, я сейчас схожу за бинтом, в автомобильной аптечке у нас точно есть. Ты только не вставай, не наступай на больную ногу.

  - Не беспокойтесь, Наталья Васильевна, не буду, а Степан, это он отдельно от нас, знакомых, кажется, встретил.

  - Понятно. - Наталья Васильевна еще раз посмотрела на Степана. - Ты дойти-то сможешь? Может быть машину к пляжу подогнать?

  - Возни больше… Вы только шлепанцы прихватите какие-нибудь моего размера.

  Минут через двадцать Наталья Васильевна вернулась, ногу мне перевязали, я поднялся - нога болела, но на нее можно было осторожно наступать, я сделал несколько шагов, чтобы приноровиться к новому способу ходьбы. Наталья Васильевна с Мариной попытались подставить мне плечи.

  - Нет, нести меня не надо, нога не так уж сильно болит, я сам дойду.

  - Степан, пойдем! - Крикнула Наталья Васильевна.

  - Вы идите, я сам потом… - Степан махнул два раза рукой.

  - Ты дачу-то нашу найдешь?

  - Все нормально, ничего…

  - Не надо бы его здесь оставлять. - Пробормотал я, и мы пошли.

 На даче Наталья Васильевна опять занялась какими-то домашними делами, а Марине было поручено развлекать и утешать больного. Поэтому мы сразу пошли на воловьи лужки перекурить.

  - Завтра все равно поедем кататься, - сказал я, когда мы прикрыли калитку снаружи, - рана подсохнет к утру, и я буду получше себя чувствовать.

  - Да? - Марина посмотрела на мою забинтованную ногу.

  - Пластырем залеплю и поедем.

  - Хорошо бы. - Сказала она со вздохом, потом сложила губы трубочкой и выпустила в воздух аккуратное колечко табачного дыма.

  - Представляешь, после того как мы с Игорем обвенчались, с нами что-то совершенно особенное произошло. Мы просто друг друга видеть не могли. До этого все было нормально, а потом, ну просто край - невыносимо. Через несколько дней вдруг вижу, что у него кольца обручального нет. Куда делось, спрашиваю, а он говорит: "Руки мыл, оно с пальца свалилось и провалилось в канализацию". - Марина замолчала и посмотрела на меня, чтобы понять, хочу ли я разговаривать с ней на эту тему.

  Марина вышла замуж чуть больше года назад, они обвенчались вскоре после Пасхи. Об этом я, конечно, знал, но сама Марина еще ни разу не разговаривала со мной о своем неудачном замужестве, продлившемся, фактически, всего полторы или две недели. Он был ее однокурсником, она с ним "тусовалась", то есть они вместе гуляли иногда, ходили в кельтский клуб "Вермель" на концерты московских "кельтских" групп, а потом решили пожениться. Самого Игоря я никогда не видел и только представлял его себе в виде бледного щуплого "программиста" в кофте с острым капюшоном, постоянно накинутом на голову.

  На самом венчании я не был, меня не приглашали, да я и сам бы не пошел на него ни за какие блага на свете, но день ее венчания мне был известен совершенно точно. После утренней службы в храме я увидел дочь настоятеля с большим букетом белых роз, она стояла у колонны с еще одной девушкой. "Это для Марины…", - услышал я, эти цветы пронзили меня какой-то белой болью, я постарался как можно быстрее выйти из храма, только бы не увидеть ее в этом белом платье, улыбающуюся и как всегда румяную.

  Как раз той весной кто-то завез в Москву огромную партию полосатых черно-белых пакетов или, может быть, где-то в самой Москве было налажено их производство. Белые пакеты в черную вертикальную полоску, посередине женский силуэт в шляпке, а снизу на латинице написано Marina. Эти пакеты были моим кошмаром, всякий раз, увидев такой пакет, а заметить его было очень легко (даже издалека) я вздрагивал.

  Я внимательно смотрю на Марину, конечно, я хочу все узнать об этой ее жизни, в которой она была так безнадежно оторвана от меня, но, с другой стороны, зачем мне это знать - и все это отражается на моем лице.

 Прошло часа три, а Степана все не было, стало ясно, что сам он уже не придет, и Наталья Васильевна одна пошла искать его. Найти пьяного заблудившегося Степана в этом, простершемся на какие-то бесконечные километры лабиринте дачных участков, было практически невозможно, надеяться оставалось только на то, что Наталья Васильевна каким-то чудом его где-нибудь встретит…

  Когда солнце уже закатилось за деревья, мы с Мариной увидели, что они возвращаются вдвоем. Наталья Васильевна вела по переулку спотыкающегося Степана, он как ребенок держался за ее руку и плакал навзрыд, размазывая слезы по щекам, состояние его было совершенно невменяемым.

 Проснувшись утром, я сразу понял, что у меня жар, за ночь нога распухла и посинела, из запекшейся, горячей на ощупь раны сочился гной. Не было речи не только о том, чтобы ехать куда-то там кататься, но даже о том, чтобы просто наступить на больную ногу. Прыгая на одной ноге и держась руками за перила, я спустился вниз, время было позднее, и все уже давно проснулись. Наталья Васильевна с Мариной пили на кухне чай, а Степан лежал на диванчике в зале, лежал на боку с открытыми глазами, все его отекшее лицо выражало безнадежное страдание. Услышав мои прыжки, Наталья Васильевна выглянула с кухни и ахнула, увидев меня.

  - У меня жар. - Сообщил я.

  Степан, вместо утреннего приветствия, сделал мне вялый знак рукой.

  - С добрым утром. - Сказал я ему.

  - Для кого-то, может быть, оно и доброе.

  - Как себя чувствуешь?

  - Хуже не бывает. - Еще раз еле слышно пробормотал Степан.

  На кухне Наталья Васильевна сказала, что Степан ни пить, ни есть не может, только проглотил одну таблетку аспирина, поддавшись на ее уговоры, и запил ее одним глотком воды. Я тоже выпил аспирина, потом стакан чаю с каким-то бутербродом, и мы решили, что пора собираться в Москву.

  Через час Наталья Васильевна вывела из гаража машину, Марина села впереди, а мы со Степаном на заднем сиденье. Наталья Васильевна заперла калитку и села за руль.

  - Об этом надо написать рассказ. - Сказала она, повернувшись ко мне.

  - Об этом?

  - Да.

  - Я подумаю. - Ответил я, и Наталья Васильевна тронула машину с места.

  Мы медленно поехали в глубокой, шуршащей сухими комками грязи колее, охранник поднял шлагбаум перед открытыми настежь воротами, его овчарка провожала нас подозрительным взглядом, как только машина выехала за ворота, она вскочила и хрипло залаяла, повиснув на цепи.

  - Вот ненормальная псина, - сказала Марина, - я все боюсь, что она когда-нибудь сорвется.

  Выехав на асфальт машина побежала быстрей, за поворотом мелькнуло озеро и скрылось за полоской леса, потом павильон автобусной остановки, весь, изнутри и снаружи, заваленный мусором, "Киса + Ося были тута" - крупные буквы, намалеванные масляной краской на кирпичной стене павильона.

  Под городом Королевым мы попали в огромную пробку, ракета-памятник, установленная недалеко от шоссе, долго маячила за левым окном, пока, в час по чайной ложке, мы продвигались вперед. Степану от такой езды стало еще хуже, он вылез из машины и поплелся в придорожные кусты.

  Когда, в конце концов, мы въехали в Москву и уже подъезжали к дому Степана, Наталья Васильевна еще раз сказала мне.

  - Об этом точно надо написать рассказ.

  - Да, наверное, может быть, лет через двадцать. - Ответил я.

  Жена Степана ждала его на балконе (он позвонил ей с мобильного и сказал, что подъезжает) рядом с ней стояли две девушки школьного возраста и мальчик подросток - их дети, все они молча смотрели вниз на нашу машину.

  - Вера! - Тихо крикнул ей Степан, как только вышел из машины.

  Она, ничего не ответив ему, ушла с балкона в комнату. Забыв попрощаться с нами, Степан прикрыл дверь и весь ссутулившийся, с трудом передвигая ноги, пошел к подъезду.

  Мы дождались пока за Степаном закроется дверь и поехали в аптеку.