ШЕПОТ
***
О, Родина, ты мой услышишь шепот,
здесь в мертвой тишине заброшенных полей,
здесь, где мой первый крик взойдет последним вздохом,
всех самых горьких слов прекрасней и больней.
Как знамя тишины последней бездыханной,
как на руки Христа тебя я подниму.
Как русское УРА в оглохшем поле бранном
тебя я прошепчу, с тобою я умру.
Звенящие цветы
1
С блестящих точек звезд холодный сок струится.
Сок твердой колкости, тревоги и вражды.
Свет, что к звезде доходит от звезды,
прокалывает грудь холодной тонкой спицей.
Вечерний кончен путь, но сбрасывая груз,
остаток мужества теряешь вдруг - от скуки.
Свет гаснет, ну и пусть, тем меньше лишних уз
с ненужной жизнью здесь, во тьме, где гаснут звуки.
Лес обовьет стекло, в нем всадник одинокий
найдет лишь холода звенящие цветы.
И песен блещущих недвижные потоки
встревожат дух его средь черной пустоты.
И тихо расцветет в душе его усталой
далекий свет звезды - холодный запоздалый.
2
Когда во мгле души и страшно, и темно,
толпою зимние стекаются к ней ночи.
А солнце - робкий друг, все суше и короче,
и неохотнее проходит стороной…
Так времени река, что ни виток - темней.
А дни короткие, что ни рассвет, то строже.
Где жизни спрятаться меж скрюченных корней?
Как новый вздох зачать на оскверненном ложе?
Но вмерзший в лужу лист - знак осени кровавой,
в морозном шорохе становится алей.
И взмахом инея размытый строй аллей,
всплывает по утру, как призрак величавый -
готовый к ужасам, решительный и кроткий.
И длится, и стоит холодный день короткий.
3 Одиссей
От одиночества, от неудач, от скуки,
от лишних встреч, - ты все заиндевело,
друг, сердце милое, твои я слышу стуки,
пугающие смерть, что всюду рыщет смело.
От ветра черного белеет море.
Где-то есть гавань тихая. Гребцов слабеют руки.
Гнев мстительных богов, друзей утрата, горе,
забытое тепло, тупая боль разлуки.
Но на родной земле, где бури только эхом,
почти не слышимым, до слуха долетают,
ложатся сумерки цикад веселым смехом,
на пламя очага ложится тьма святая,
седины пепла в нем - знак верности до гроба,
робеет здесь тоска, и тают боль и злоба.
4
Как играют со смертью горькой
Дай с тобою в любовь сыграть.
Чтоб тебя как гвоздику ломкую
захотелось мне сладко сломать.
Чтоб на грозном и радостном пире,
в треске факелов смоляных,
заиграли стальные псалтыри
в алых комнатах ледяных.
Сад застыл, добежав до зимы,
в ожидании радостно-звонком.
Одиноко за стенкою тонкой
бьется птица мучительной тьмы.
И морозные, колкие блики
ранят снежное сердце гвоздики.
***
На севере меня найдешь,
там ночью сумеречной встретишь,
где комариные наречия
качают спеющую рожь.
На землю древнюю взойдем
зверьем богатую и рыбой,
где с незапамятных времен
кровавые остались глыбы,
где солнечным полны огнем
лесные теплые озера,
и под редеющим дождем
грибные созревают споры,
где слабый голос крепче книг,
и у пустеющего трона
неусыпающий приник
немой певец к дрожащим кронам.
***
Птиц хмурых шелест ледяной
сеть голых веток расплетает.
Покой и ужас предрекает
их клекот в небе боевой.
На небе буря, гром и вой.
Спешат, - земное все застыло, -
потоки листьев однокрылых
в объятия земли немой.
Но черный, пахнущий зимой,
земля. О чем так дико воет?
О том, что жадный холод твой
он кровью теплою напоит.
***
Тех горным обжигают льдом,
кто дышит воздухом высоким,
немые крики многооких,
переполняющие Дом.
Сухое эхо горных круч
им, перепуганное, вторит.
Где молний пляшущее море
сияет меж разрывов туч.
***
…а солнце яркое, машиною усталой,
все в жарком золоте проходит вдалеке.
На бреющем как жук, ему и горя мало,
что сани скользкие несутся по реке.
Что в воздух, как в стекло недвижного кристалла,
мороз убийственный до основанья влит.
Все соки замерли, смола твердеть устала,
смертельно-белый снег сверкает и звенит.
Дыханье теплое, лишь вечности коснется,
где ели черные как кипарисов ряд,
где эхо ломкое вовек не отзовется,
и страшной песнею предвечный блещет Сад…
И в тотже миг замрет, и больше не вернется.
Москва
1
Все суше в городе, сухой трепещет лист
в горячем небе над скамейками бульваров.
Звенящий серп над дымом и угаром,
над вечером всплывает серебристый.
Нигде ни облака, тем выше меж камней
взлетают облака сухого сора,
и тем безлюднее, тем глуше и больней,
пустей панели стен и очи города.
Треск. Мотоцикл пронесся над рекой,
по набережной. Битумные крыши.
Мы - на краю. Загар твой городской,
купальник выцветший и впадины подмышек,
колючих. Выбриты увядшие газоны.
Не спрятаться нигде. Не проронить ни стона.
2
Здесь неуютно нам; соль на губах твоих,
копейки мелкие звенят в моем кармане,
но солнце яркое встает между домами,
и мы опустошенные идем.
Так беззащитно гаснут фонари
в пустом и ясном с зимним солнцем споре,
что разгорается над горизонтом вскоре
кровавый огнедышащий проем.
Шуршат помойки мордочками крыс,
в морозном воздухе блуждает запах гари,
и все ж, в дыханьи влажном города и паре
читается пугающая высь.
В ней только НЕТ как выстрел - наотрез.
На грязный пол набросаны окурки.
Взойти и превратиться в дым небес
вслед за сгоревшей лягушачьей шкуркой.
***
Любовь от края и до края.
Дни ломкой ледяной блесны.
Угрюмый север снег бросает
под ноги сумрачной весны.
Поземка пробегает полем,
как кровь запекшимся - не льнется.
Она в лицо ему смеется
сквозь губы, сплавленные болью.
Камням бесплодным - дням унылым
мы обрекать себя должны.
О счастии лишь видеть сны,
лишь втайне восхищаться милым.
***
Шорох - самолет уходит в тьму, мигая фонарем.
Струны - провода на перекладинах столбов.
Звезды за стеклом.
***
Ночь проходит. Сундук пустой обступили кривые лица.
Старый рыцарь!
Скупой мой рыцарь,
Отчего же тебе не спится?
Серым утром сырым не спится.
Друг далекий тревожно свищет,
ты вздыхаешь, - как скоро светает!
Отгорела свеча золотая,
серой птицей солнце взлетает
над скупым костром пепелища.
Шарманщик
За душою у меня:
череда углов чужих
и дорог, день ото дня,
обязательных как стих,
камень сердца ледяной,
нож - товарищ жизни бедной
и в шарманке расписной
три мелодии победных:
НЕ ПРОСИ, НЕ ВЕРЬ, НЕ БОЙСЯ.
Для чего кривить душой?
Просьба - звук один пустой,
к тем кто вскормлены землей
и накроются землей.
Морской лис
1
С глубины, из тьмы ледяной
лодка всплыла, кивнула рубкой.
Вытри губы кровавой губкой,
покривляйся под полной луной.
Что высасываешь из трубки?
Бредишь света какой стороной?
Капитан, побратавшись с волной,
что кивнул переполненной шлюпке?
Наутилус, спрут, незабудка,
мертвецам, лежащим на дне,
ты напомнишь о Страшном дне
тихим "пли" - торпедной побудкой.
2
Лодка, дневка, душный покой.
Дно. Песок, поддернутый илом.
Мы живыми легли в могилу,
ждем, чтоб солнце прошло стороной.
Для чего ты и здесь под волной
холодна и близка так сердцу
как привычка во тьме ледяной
равнодушно думать о смерти?
На закате колеса Феба
по ступицы зальют дым и кровь,
там где к жизни воскресшие вновь,
мы пробьем наше зыбкое небо.
3
Развалилась сырая сигара,
не задраивай люка проем.
Все отсеки залиты паром,
переборки все дышат огнем.
Прочный корпус сбратал нас угаром,
по отсекам несется злой смех.
Ты одна здесь, одна на всех -
мать, сестра и жена пожара.
***
Лета уехавший цирк.
Сор в огороде разрытом.
Плачет старуха навзрыд
над неба разбитым корытом.
Мертвые крылья жуков.
Не дотянуться до Рая.
Как же взойти?! Дураков
мудрости не занимая.
***
Запотевшее стекло,
умирающие степи.
Разметались тяжело
звезд мерцающие цепи.
И полоской ледяной
над водой трепещет талой
унесенное весло -
хвост кометы исхудалый.
Из Матфея
В ночь Рождества, где все это чудное -
и зимних сумерек тяжелая вода,
волхвы, кровь детская, Младенец и Звезда,
округлые холмы, пропитанные мглою.
Сбылось пророчество, и Дева родила.
Туман холодный над землей суровой.
Тепло лишь здесь, где под звездой Христовой
молчанье пастухов и ангелов хвала.
***
Четыре запыленных туи
над руслом высохшей реки.
Так память родины святую
оберегают старики.
Они прошли, легли костями,
вода ушла меж их горстей.
И мы, такими же гостями,
пройдем и ляжем меж костей.
Феодоро
Безрадостно переживаешь лето.
Полдневных удлиннения теней -
ждешь осени угрюмого привета.
Когда поется, дышится вольней.
Переплываешь день тревожной скуки
и в монотонном рокоте цикад
высказываний нити невпопад
перебираешь в пустоте разлуки…
Не радость, не покой - всего ценней
умение пропеть уединенно.
Клонящихся влить свет дрожащих дней,
в потухших гор торжественные склоны,
в тьмы зыбких и предательских теней,
в дым воздуха над пропастью сгущенный.
***
Осыпаются листья твои
к удивлению, к грусти, к стыду.
Холоднее и тише змеи
поселилась осень в саду.
Холодны как сырая земля
от испуга руки твои.
От чего же так листья горят,
будто это земля горит,
под ногами хрустящий глянец,
будто это небо над нами
закружило ужасный танец.
Хочет ввысь уйти от земли
или бездной рухнуть на землю,
будто это небо горит,
а не листья над бездной белою.
***
Солнцем выжжены клинья в снегу.
До тепла надышаться б весной,
улететь легким паром из губ
в свет и запах ее слюдяной.
Но в изменах ее и в слезах
есть закон и порядок стальной -
обмануть; нежно глядя в глаза,
обжигая холодной волной.
И душа, как бы встав ото сна,
возвращается к сумрачным думам,
и все кажется нету конца
снежным бурям постылым, угрюмым.
Сердцу
Ты раньше песен заводило хоровод.
Теперь молчишь, я замираю стоя.
Ты стало мудрое, тяжелое, простое,
минул с тобой тридцать седьмой нам год.
Годов ничтожество и жизни краткий срок
теперь уже вполне мы осязаем,
и брезжит нам великое за краем,
где смерти всех смиряющий порог.
Нам странно жить и страшно умирать,
с каких-то пор повсюду мы чужие.
Молчишь ты, воронов, что в небе закружили,
ты научилось клекот понимать.
Живый в помощи…
Твердого тверже, надеждой на Вышнего помощь и силу,
в тайне процветший под Бога Небесного кровом,
в голосе труб ликовал и постом покрывался суровым -
царь и высокую, кроткий, песнь возносил
непонятную гордому сердцу.
Давид поет
Верен всегда и решителен - делом и словом,
крепость моя средь льстецов и союзников лживых,
путы сетей разведет, заплетенные скрытно от взора,
буйный угасит мятеж средь друзей боязливых.
Крыльев в священной тени, что раскинуты мощно, широко,
верных своих как орлица хранит и питает,
грозно над бездной парит - в тьме последней трепещет немая,
Небо небес обнимает Всевидящим оком.
Господь говорит
Слово мое нерушимо и Истинный Свет, и спасает,
ночью и днем, сохранив его, будешь покоен:
сердцем не дрогнешь, настигнутый ужасов бледною стаей;
жала стрелы избежишь, наведенного твердой рукою;
язвы, разящей безпечно уснувших во мраке;
мора, несущего смерть, увлеченным дневной суетою.
Сильных не бойся врагов - выйду в поле с тобою, как воин,
толпы и тьмы их падут, погоню и ряды их рассею,
стыд и ничтожество их обнажу перед всеми,
кротость твою вознесу и величие правды открою.
Давид поет
Силой Твоею стою и тебя ожидаю,
радость и мир возвестить чтоб кривою из рога трубою,
Вышнего слово исполнишь и с кротостью злое
все превозможешь, да Бога в тебе все узнают.
Выше всех песен и слов, и всех ангелов славных
Слава Твоя, и пути пред тобой исправляют.
Прах и ничто пред Тобою, в могуществе нет Тебе равных,
ярость и мужество льва и змеиная злоба слепая.
Господь говорит
Свят Я, Собою клянусь, что и в скорби тебя посещаю,
не обману упования, крепкой рукою покрою,
слышу и зов твой и вздох и движение сердца любое,
слабость твою и тревогу и помыслы многие знаю.
Близко спасение к кромешною тьмою покрытым
голым равнинам, засеянным костью сухою -
День сотворю, немерцающим светом залитый,
мертвое к жизни верну и Великую Пасху устрою.
***
Цветы осенние, когда и так цветно
повсюду в кронах, сердцем обнимаю.
Так отнимающим тепло веретеном
земля уколота над безвозвратным краем.
Над краем холода, где только снег и тьма.
Нет воскресения! Как нет у тьмы той края!
Что может воскресить смертельный холод лба,
когда остынет он вне стен бесценных Рая?
***
А под утро ветер, разыгравшись,
бьет наотмашь кроны.
О России, что ты знаешь? Что ты скажешь?
Седину небес ее напоишь теплой кровью?
У дороги под крестом поклонным в землю ляжешь?
Кланяются вербы, ветер ставит
их на бесконечные поклоны.
Взгляд сырой и серой далью манит,
слух пугает звоном похоронным.
Он мольбы их резко обрывает
нерушимой тишиной осенней.
Ничего не скажет он, все зная,
в день суда их Вербным воскресением.
|
Осенние цветы