НАСТОЯЩЕЕ современная русская литература

Человек

Ехала машина темным лесом

За каким-то интересом.

Осень года перед появлением кометы в своем начале выдалась сухой и теплой, в середине сине-золотой и прозрачной, а в конце бесснежной. От ярких солнечных дней она последовательно и плавно перешла к холодной звездной ночи, лишь изредка перемежающейся короткими возникновениями дневного света. Солнце, описав короткую дугу, садилось за дома и вскоре снова наступала ночь.

Приближение зимы, способной своим появлением хоть как-то оправдать такое сокращенье света никак не ощущалось. Снег не шел и снегом даже вовсе и не пахло, а, напротив, пахло холодной едкой пылью, носившейся и проникавшей всюду из-за ветреной, сухой погоды. Поэтому, когда опали листья, вместо ощущенья приближения зимы - долгих зимних вечеров в семейном или дружеском кругу, у всех возникло ощущенье погружения в темную глухую яму, где нет ни солнца, ни луны, а только мертвенный свет звезд и бесполезный, под черным необъятным небом, свет электричества.

Картина мира была залита и пропитана сплошною чернотой и все оттенки превратились в оттенки черноты. Черное то сливалось, то переплеталось с черным, на черном же фоне.

В эти дни, точнее ночи, я полюбил одинокие прогулки. Вечерами центральные улицы мертвеют; по проезжей части долго еще носятся машины, но встретить пешехода в это время почти что невозможно. Изредка, раз в два-три квартала, где-то вдалеке мелькнет его фигура, чтоб быстро повернуть за угол. Ряды горящих окон, уличная пустота, ветер теребящий ряд висячих фонарей.

Электрический свет, всегда как-то особенно освещает городской асфальт, эта шерховатость, эта мягкость, эти лепешки-заплаты прохудившихся местами тротуаров - он освещает тьму при этом оставаясь светом, допуская в угрюмых лабиринтах города соединение света и тьмы. Тени, если это тени веток или ваша собственная тень, пробегают по нему как призраки, при первой же возможности сливаясь с гладью городского Стикса, из груди при этом вырывается невольный вздох.

Во время одной такой прогулки я видел человека, на его голове, коротко постриженной, была надета шапка из искусственного меха. На его плече висела сумка, его единственная нога, как маятник ходила между парой костылей, на которые он опирался при ходьбе. Он шел не торопясь, складывалось впечатление, что ему некуда спешить, а может быть и некуда идти. Он маячил впереди меня пока не слился с этой тьмой.

Серп

В затвердевшей тьме над крышами звучно опрокинут лунный серп. Он, разрезав вату облаков, трубит, но это звук губной трубы.

Тру-ру-ру, о лето, ты так непостоянно, добрая подруга осень, как ты неверна. Лишь чума укроет снегом. Ласково укусит, вольется в ухо - смерть.

Гаснут окна, сорвалась звезда, в душе стихает трепет.

Муза кино

Больше или меньше, все мы тронуты кином. У кино есть муза - это молодящаяся дева танцплощадок, это роза чайная увядшая.

Если у кино есть запах, то это запах увядших чайных роз в пересохшей запыленной вазе. Гостинничный, в сухом и сонном захолустье, номер, вдохновенье при виде длинных ног - все это кино. И ветер, на закате бьющий ветки, что затихает при звуке камеры-трещотки, как упавший змей.

Я люблю любовь с кино, она непритязательна, нежна, бесплодна, у нее красивый ровный ряд вставных зубов (она всегда любила много сладкого), ее голые ключицы, вызывающие скулы, золотой загар, ее купальник цвета небосвода - вся ее умеренная пошлость, - золотая свадьба при полном и взаимном удовольствии.

Я люблю тебя, пронзительная дура, как старую любовницу, что навсегда осталась ласковой, независимой, чужой. Я люблю тебя, Кино.

Ремесло

Люди ломкие, как ночь торопятся занять свои места, звуки джаза, сигареты и коньяк, и светло-серый столбик пепла в чистой пепельнице.

Улицы залиты веселящим газом, им полон неоновый, холодный, свежий воздух - звезды это только битое стекло, облака ушли как белые слоны, блики света избегают резких красок. Жизнь проста и красочна, и это ремесло - люди, что умеют жить.

Минотавр

Поезда метро - скрытно приближающейся смерти гулкий, но немой укор. Черви совести боятся света. Жало убивающей проказы созерцает людское большинство. Знамя тяжело ползущей копоти коснется сонных крыш, чутко шевелятся люди-мыши - племя белых подопытных мышей.

Черви поездов пожирают человеческую плоть, серый город возвышается как крепость-лабиринт, как запах из подмышек Минотавра.

Шепелявит чахлая трава, в торопях дожившая до лета; пыльное оконное стекло, как ячейка сотового глаза, как торопливый крот, съедающий червя в джазовом бегущем ритме.

Минотавр встречает твою душу у реки, он мычит и грузно водит носом...

Дети

Головная боль, как гордость крепкого ореха. Череп, что сжимается в тисках души. Два уха - две морские раковины, в них вливается трубный выкрик Ихтиандра.

Дурачок влюблен и вивисектора нежно называет папой. У него отсохнут жабры или же впадет и оборвется грудь - третьего не будет, но он поет - тем сильней, чем более мучительна и явна его глупость.

Он бредит шерховатостью акульей кожи, что сочеталась, как ему покажется, с гладкостью бедра русалки.

Девушка, беги! Или привяжись к фонарному столбу на набережной, чтоб послушать, что тебе невмочь не слушать.

В парке

Сигарета - с горьковатых губ сорвалось серебряное слово. Девушка-луна берет весло и тихо бродит в парке между цепких веток, что оголены как провода. Корка крови, запеклась на кривом лице земли... Возвращение к весне.

Фонари среди листвы, тонут в тонком писке комаров с каждым возвращеньем лета. Крепнут маскировочные сети, где у столиков в кафе присели пауки. В баре суетятся мыши, льется теплое столовое вино.

Власть привычек, песня-слепок, песня ни о чем. Клейкая слепая кровь.

Po Hamlet

Что такое шутка для шута? Одно из средств уйти в песок и никого не видеть и не слышать. Он сидит и шутит наедине с собой, и лица превращаются в портреты, удаляясь бесконечной галереей.

Обнаженное глухое естество штыка, гибкая решимость шпаги. Крысы мечутся в железной бочке, когда они заводят хоровод, за писком и скребущей жестью коготков слышны выкрики считалки. - Шишел, мышел, вышел!

Одиночество ломает лед по краю полыньи. Он поет и там где льется кровь, и там где рыцарь подскользнулся на арбузной корке, потому что смех понуждает его петь. Смерть струится по бронежилету. И как интеллигент, он на пиру все еще пылает схваткой.

Доверие

Город покрывает ночь холодным покрывалом мрака. Город расстилается дырявым полотном утоптанного снега. В небе узелками из капроновой веревки повисли бледные пучочки звезд, слышно, как в канализации урчат, стекающие в реку нечистоты. Город мочится и город срёт, переваренная пища бурчит в его кишках. Город спит в угрюмом человеческом величии. Мимо проползают лица освещенных переулков. Жить - это идти вперед под покрывалом ночи.

Город это ночь; это тьма, при свете дня он исчезает, состоящий из теней - женщина, он кровоточит. В сумраке квартир блуждает бесконечный клип. Город это призраки фанерных деревень - видишь, если выглянешь в окно, это бесконечное кино, он, бледнея, гаснет если открывается входная дверь, если посреди сеанса вдруг выходит посетитель кинотеатра.

Мы пройдем в сплетеньи этих улиц, грязных, но уютных, если только у тебя не дрогнет рот.

***

Гора страхов, гора тысячи рассказов и мучительных желаний, гора души. Корчится кривяся мел, с громким смехом пробегает оторопь. По этой тропке утром тащится Сизиф - здесь, раздавленный судьбой, он отдыхает. У взошедшего сюда кружится голова. И суматошные собою сами слагаются здесь песни.

Что за звон? Чу, это звезда упала. И рассыпалась тысячью сухих ладоней - пусто... С этих пор темно и пусто стало в небе над горой.

***

...тверже белое стекло луны, крепче копья брошенные тенью, воздушней шорох быстролетного листа, безтрепетнее сердце в кожаной кривой гримасе надо всем, что порвалось.

Сын проходит степью узкою как нить.

Опьянение плотью

Каждый вечер, нагрузившись, медленно плывет над бытом. Солнце закатило голову за груды облаков. Сумасшедшие глядят из пыльных окон. Кажется, что в голове слышно дробное жужжанье мух, суетливо облепивших окорок. Всюду где ни бросишь взгляд болезненное злое роккоко, как сосок, что скрученным тугим узлом слился с белою торчащей грудью нимфы - холод. Торопливый жаркий поцелуй и пальцы на ее нагом предплечье - все это весна.

А на улицах стук ног, и на лицах, что как будто бы покрыты тонкой пылью, линии крашенных немного сладковатых губ.