НАСТОЯЩЕЕ современная русская литература

ДЕРЕВЕНСКИЙ ПОДОКОННИК

Воскресное

Вот таракан.
Ползет по потолку.
Он плотно пообедал, он доволен.
Но что он видел на своем веку?
И так ли над судьбой
Своею
Волен?
Я на тахте с ботинками лежу.
Лежу себе
И лень пошевелиться.
За тараканьим бегом я слежу,
Судьбой его
Вольна распорядиться.
Могу разуться.
И ботинок мой
Прервет скитальца жизненные планы.
Но как мы благодетельны
Порой,
Когда под нами
Мягкие диваны...
Живи,
Мой таракан.
Ведь сладко жить.
Все в нашем мире странном вверх ногами.
Нам, людям,
Часто просто быть богами.
Но, слава богу,
Лень
        богами быть.

Сказка на ночь близняшкам-племянницам

Бегемоты в России
                            давно не живут.
Между тем, ихня родина здеся.
И ночами им снятся:
Останкинский пруд
И останки Бутырского леса.

Впрочем, позже значительно названы так
И Останкинский пруд,
                            и Бутырские чащи.
А тогда бушевал
                            ледниковый бардак
И другие крутые несчастья.

Из России
              их к югу
                      толкал кайнозой,
И последний
Отряд бегемотов
Отступал через Ялту,
                            голодный и злой,
И случалось,
Что всхлипывал кто-то:

"Ах вы, рощи мои,
Ах, дубы-колдуны!
На кого мы
                   Москву
                            покидаем?"
И зловеще всходил желтый череп луны
Позади, над оставленным краем.

Кайнозоя века
                       пронеслись
                                      чередой.
Но поныне,
              в далеких болотах
Ностальгия по родине,
                            тяга домой
В наших русских
                          живет
                                 бегемотах.

* * *
Глобально это,
                       согласитесь,
Сказать мечтам: "Валяйте, длитесь!"
В стихах писать "лиловый витязь"
И прочий бред.

Глобально это,
                       кроме шуток,
В последний час бессонных суток
Под свет занявшегося утра
Искать ответ
У звезд, у неба, диких уток,
У прошлых лет.

На тот вопрос, давно который
Решен
          небесною конторой
И вызывает смех здоровый...

А может, нет.

* * *
Обшарпанные ботинки
Тупыми ступают носками,
Тяжелыми
                  каблуками
Хрустят по дырявым льдинкам.
По гравию шаркают громко,
Грохочут щебенкой гремучей,
Ступают с треском по сучьям,
Бредут по каким-то обломкам.
Шнурок на ботинке левом,
Как всадник на лошади, скачет,
А правый - влачится клячей.
Ботинки из детства,
                                где вы?
Особенно левый.

* * *
Деревенский подоконник
Не был подлинной преградой
Для того, чтоб очутиться
По ту сторону стены.
Что ж, хотя и не преграда,
Все же преодолевали,
Только - тс! - чтоб не узнали,
А не то не сдобровать.
Этот белый подоконник
Был столом для чашек
                                       с кофе,
Как любили мы - ты помнишь? -
Кофеманить у окна.
Как-то раз шальная птица
Прилетела, шилохвостка,
И, купившись на улыбки,
В руки нам почти далась.
Был престолом подоконник,
Постаментом, на котором
Книга в сумраке темнела,
Увядал земной закат.
Вы, распахнутые створки
И скрипучий старый ветер,
Раньше всех стихи читали,
Теребили наугад.
Благодарна вам за это.
Благодарна, что жестоко
Те страницы разметали,
Хоть подход и жестковат...
А по утру, а по утру
За окном мы увидали,
Как стихи те увядали
На орешнике окрест.
Но когда ежа видали,
То сильнее выпадали.
Ведь испытывали острый
Обоюдный интерес.

* * *
Ремонт идет.
Отменная готовность
К побелке высоченных потолков,
К покраске рам, изгнанью пауков -
Слегка запнулась о стены неровность.
Но ничего.
              Встряхните барахло,
И рухлядь старую, и ветхое старье,
Сопровождавшее забытое житье.
Что было - было.
Да уже прошло.
Повыползла вся жаль воспоминаний.
Но, с уважением примерным отнесясь,
Ее сложили на чердак сейчас,
Решив переворот устроить славный.
Обои сорваны.
                        И стены застыдились:
Отталкивают голос, льнущий к ним,
И он теряется, и кажется чужим,
И стены сами будто бы сменились.
Свежает потолок,
                           и запятые
Побелки устилают бледный пол,
И принимающий участье старый стол,
И лица наши делает смешными.
Обмыловарили пошарпанные стены,
А пол - шершавый веник облизал.
Прямоугольно солнца луч лежал,
В нем суетилась пыль,
                               намек на тленность...
Внести сюда матрас, и шкаф оставить,
Оставить стол и стул.
Окно раскрыть.
В пустынной белой комнате бы жить,
Ковры долой, кровать, буфет - подавно.
Но нет:
Повесилась со слабым звоном люстра,
Щербато полки скалятся опять,
Буфет втащился, втиснулась кровать.
Не то, чтоб тесно... Но совсем не пусто.
Закончили едва: "Ну наконец-то".
Не раскатился голос, а провис.
По лежбищам устало разбрелись.
Условлено для каждой вещи место...

* * *
За мною закрывались двери:
С затворным лязгом
Оружейным,
И с деревянным гулким звуком,
И щелкали замками
Сухо.

За мною оставались двери,
Дежурно разделяя время.
То ахали они с досадой,
То закрывались аккуратно.

Калитки - в кущах еле видно -
Поскрипывали несолидно,
Высокие ворота тяжко
Сходились,
Охали
Протяжно.

Как будто зная наперед:
Ни с чем пришла,
Ни с чем уйдет.

Чем выше сумрачные двери,
Тем отчего-то крепче веришь,
Что счастье -
Вот оно, за ними...
Но те сменяются другими,

И вот опять, неосторожна,
Теряешь
ключ
С бороздкой сложной,
Отмычку ищешь впопыхах,
И не найдешь ее никак.

И все же, против всех законов,
Среди препятствий
Бестолковых,
Препон,
Замков, задвижек новых,

Я верю в дверь, на сквозняке
Открытую,
И налегке
В ночи иль среди бела дня
Я к ней приду.
Там ждут меня...

Но где искать и как найти
Туда ведущие пути?..

* * *
От разума, от сердца
Вести рассказ - равно.
С улыбкой иноверца
Взгляну на полотно:
Плетень
          зарос крапивой.
На тыне
          кринка там,
И жарко, и лениво
По желтым вечерам.
И вспомнится все то же,
Хотя совсем не то.
И вот простор
              продолжен
Туда, за полотно.
Там бабушка, сначала
Знаменьем осенясь,
Доить корову стала.
Коровий ласков глаз.
Во всем покорна Лыска
И жизнь ее плавна.
И подхожу я близко
К окошку полотна.
Нет, здесь коровы нету
И бабушки моей.
Но вновь полоски света -
Звеня,
          на дно,
                    с полей.
И кажется, как будто
Тела и души, дни -
Без горя
            и без муки
Цветущи и полны.
Но как я верно знаю,
Что жадно и дотла
По капельке вбирает
Людей в себя земля.

* * *
            Я помню,
            Но сонно:
Владивосток. Квадраты и углы.
Пересечения прямых и острых линий.
И порт морской.
Ветра и волны злы,
Обводы кораблей -
Добры и сильны.
            Армада
            Громадна.
О, дел людских масштабы и размах.
Непостижима стройность беспорядка.
Но почему же мысль о муравьях,
Банальная, приходит мне украдкой?
Моя судьба разительно мала
В сравнении с судьбой Владивостока.

Но кажется, что значима она,
Тем более, что здесь ее истоки.

Иркутск

Здесь спешили,
                       неведомо только куда,
Люди прошлого века.
По полгода
                не ходит зарплата сюда,
Ее выплатят снегом.
Тротуар деревянно
                         и внятно скрипит
Под привыкшей к асфальту ногою.
И
   щемяще и четко
                       припомнился вид:
Старый город
Над юной рекою.
Отчего, расскажи мне,
                                 река Ангара,
Закипаешь
              волною холодной?
Солнце рыже обветрило сопки с утра,
К непогоде.
Как насуплены, темны
                                и милы дома,
Чьи резные так тщательны ставни.
Здесь родная -
                           я знаю -
                                        моя сторона,
Искони,
От души,
Стародавне.
Здесь громадны ворота,
                                  а окна глядят
В лица улиц и просто, и честно.
Взгляд столетий.
Укор почерневших оград.
Лошадь с возом.
И лак "Мерседеса".