НАСТОЯЩЕЕ современная русская литература

АВГУСТОВСКИЙ ДОМ

* * *

Оставлю здесь, откуда я уеду,
Листок пустой на письменном столе -
Начало небожественной комедии,
Никем не читанной сто лет.

Не подчирикнул разве что ленивый
Чего-нибудь про перестук колёс.
Над августовской бесконечной нивой
Дорожный ветер облака разнёс.

Пейзаж нашинковало проводами.
Короткий миг попутчики молчат.
Всё больше расстоянье между нами.
Остыл уже мой подслащенный чай.

* * *

Главное достояние - ветер тихий
В зарослях камышовых на берегу.
Облако - по озеру - лебедихой.
Озеро - ни гу-гу.

Разве всё это не так до конца, навечно -
С плеском лохматые ивы полощут пряди
В млечной воде, продольной и поперечной,
Не нарушая глади.

Я не хотела забыть деревянную лодку,
Что на песке день-деньской лежит кверху брюхом.
Хочется жалобно петь
О жизни короткой.
Есть своя бедная прелесть
В русской разрухе.

Всюду пищат и трепещут, скрипят и стрекочут.
Лодка годами тут будет лежать, как лежала.
Мельк стрекозиный в сиянии солнца игольчат.
Раньше здесь так не жужжало.

* * *

С цитатами из Феофана Затворника
Блокнот на пружинках,
А сам он, Затворник, где же?
В парках бродить заросших по дивным вторникам,
По воскресеньям - реже.

Надо прочесть ещё Иоанна Лествичника.
Может считаться законом
Всё, что от Бога.
Больше, чем сказано, нам и сказать-то нечего.
Разве ещё немного.

Как Златоуст изрек, мы всегда лепечем.
Но детским лепетом Бог говорит с тобой.
Больше, чем сказано, нам и сказать-то -
Нечем.

Разве что жизнью самой…

* * *

Небо Киева вымощено каштанами,
Изузорено шестипалыми лапами.
Киев полнится неустанными
Парами, раззявами и растяпами.
Тротуары Киева вымощены
Раздавленными абрикосами.
И дома его увиты плющами,
И тминами
Пахнут девушек косы.
Киев - город пьяный и нежный,
Ждет, раскрыв свои рты, грозы.
Хорошо гулять по Киевской набережной
До утренней росы.
Киев - любитель кофе, модерна, рококко и барокко.
Мармеладное тянет винишко.
Мне здесь, разумеется, одиноко.
Но нет, не слишком.

* * *

Брат мой, брат. Мы такие большие.
Мы с тобою почти великаны.
Разделились и стали чужие
Наши некогда близкие страны.

Но, осколок дружбы народов, -
Миру - мир, Риму - Рим, смех и грех, -
Вместо наших нелепейших Родин
Мы с тобой - дружелюбнее всех.

Ты агент по рекламе в конторе,
Продающей мобильную связь.
Брат мой, брат. Это что-то такое,
Что бы я объяснить не взялась.

Вертолетик спускается с липы,
Оборачиваясь вкруг оси.
Либо этот к подошве прилипнет, либо
Я другой увезу в Россию.

Мне похвастать и вовсе нечем.
Не снискала деньжат, наград.
Поздний поезд уже намечен.
Пресен соевый шоколад.

Ты недавно купил телевизор.
Плазменный. Супертринитрон.
Брат мой, брат. Дорогие ризы
Сентября понесут урон.

Старый пруд, червлёное блюдо,
А на блюде - жёлтые лилии.
Я тебя любить так и буду.
Сестры братьев так и любили.

* * *

Светлый Киев, забытый мной
Расстилается со смотровой,
И Владимир возносит крест
Над равниною этих мест.
И больших революций матрос
Автомат над рекою вознес,
А железная Родина-мать
Меч возносит, надо сказать.
Подношу я ко рту лимонад,
Оглянувшись назад -
Там ребята, партийцы "Поры"
Разожгли площадные костры,
И, оранжевый флаг вознося, -
Нет печали - купи порося -
Изукрасили весь переход:
"Украинцы! Украйна зовет!
Геть, москаль, и не будет проблем!.."
Лимонад здесь неплох, между тем.

* * *

Да что я все черте о чем, о каком-то безглузде.
Широкая воля Днепра у холмов темно-синих.
Когда-то здесь было то самое мощное устье,
Из коего вышла Россия.

Покурим под этим вот камнем, и двинемся дальше.
Ты помнишь, как мы у воды города возводили?
Ты - стены крутые, я - ров крепостной или башни.
Но волны все смыли.

Не так ли, мой друг дорогой, наши взрослые замыслы
Когда-нибудь тоже осядут и лягут во прахе?
Останется в памяти берега детский наш замок,
Да образ веселого мальчика в белой рубахе.

* * *

Почему я не пишу акварелью?
Акварель бы здесь пригодилась.
Почему не научилась играть на свирели,
Скажи на милость?
Почему не ношу блузок с манжетами,
Отложными воротниками,
Юбок с воланами, платьев с корсетами,
Розами, васильками?
Почему не брожу, без повода рыдая,
Беспричинно смеясь?
Почему не с тобой, почему не твоя дорогая,
А если и твоя, то - не вся?..

1977 год

Юная девушка, молодой офицер.
Каштановый вальс.
Посмотри внимательнее, что на его лице?
Как зовут вас?
Дорогая подруженька, новые босоножки,
Пёстренький ситец.
Погляди на него подольше, ещё немножко.
Разрешите пригласить вас?
Тонкие перчатки, он русоволосый.
Белый китель.
Господи, с какого начать вопроса?
Пломбира - хотите?
Как-нибудь договоритесь, прошу вас очень
Из небытия.
И он решается. И вальс не кончится.
И буду я.

* * *

Подсолнухи отяжелели золотистые
И головы понаклоняли.
И кукурузы почернели кисточки,
И побледнели дали.

И скоро урожай, его по осени
Прилежно и внимательно считают.
Лопочет и хлопочет лето позднее.
И на глазах истает.

А тот рушник я помню - как зозуленька
Закуковала, знялась, полетiла.
Не зчулася чорнявая дiвчинонька,
Як швидко посывiла, постарiла…

* * *

Говорят, вообще ничто не закончится.
Не дерзаю спорить. Посмотрим.
Пёс дворовый понятливо морщится
И в колени мне тычет морду.

Рябь ярка, и рябины старой
Тень мила с того давнего лета,
Где дышали травой и паром
Круглым солнцем поля нагретые.

Ну, приветствую, поселяне
И подросшие поселянки!
Что-то сузилась эта поляна,
Огородные эти делянки.

Здесь, в деревне, другое, в общем-то.
Бабушка больше не держит худобы.
Говоришь, ничто не закончится?
Я не знаю. Попробуй.

* * *

Давай отложим на минутку книжку,
С плиты варенье снять давно пора бы...
В действительности нереально слишком.
А что, раз это всё - и впрямь по правде?

И провод лампочки, и старые газеты,
И ходики, стучащие над ухом.
Сомнений нет, реальность этим летом
Наполнена величественным духом.

И электрическая с трещиной розетка,
И газовая в копоти конфорка.
Реальность убедительно предметна,
И в ней на удивление комфортно.

А пена корочкой в тазу настыла,
Блюдя свою законную модальность.
Действительность бывает и настырной,
Но есть за ней еще одна реальность.

* * *

Я допишусь ли до тебя когда-нибудь,
Далекий друг, малознакомый и упрямый?
Бывало, собирала - дело давнее -
По целым дням какие-нибудь пряности.
Чтоб только опьяняющее выварить:
Коренья мандрагоры и так далее.
Но разве то, в чём - невозможность выбора,
Не чревато медленным раскаяньем?
Поэтому я не хочу поить
Тебя какой-нибудь отравой сладостной,
Хоть рыбы в жаркий день так просят пить,
Что в стельку напоить их будет в радость.
Но я не буду. Я жалею рыб,
Я птиц жалею, веришь ли, летающих.
Хоть жальче их - бессмысленный порыв
Бессвязных слов, ушей не достигающих.

* * *

Как утверждают некие сатрапы,
Ничто не вечно.
Ложь, конечно.
Сколько
Я наблюдала вечного - не равно,
Побольше, чем случайностей и сколов.

Кровать железная у бабушки в деревне.
Стол круглый, двери белые и шторы.
И вышивка: цветы, плоды, деревья,
Олени, лебеди, орнаменты, повторы…

А под окном - шелковица, черешня,
И тени знойные, дырявые, живые,
И девушка в зелёном ходит между,
И пяльцы в пальцах держит дождевые.

Нетленное, родное, дорогое.
Всё было правдой, подлинным законом.
А вышивка на чердаке в рулонах -
Цыганки, лилии, павлины и пионы.

Всё было вечным.
Просто закруглилось
Само собой, таинственно и плавно.
А если бы оно ещё продлилось,
То было бы уже не главным.

* * *

Августовский дом, деревенский альбом,
Поголубевшая синь.
Упрямым глазом и крупным лбом -
В солдатах дядя Василь.

Летний мой сад, ароматных груш
Сень дружественного плена.
Петро безусый смешлив и дюж.
В девицах тетка Олена.

Открытка с розами, открытка с ирисом,
А сами цветы не принято - не дарили.
Авдотья с дочерью. Ирина с сыном.
Беременная Мария.

Фотографии пожелтевшие, листья осенние.
Если и живём, бабушка говорит - однова.
Она до сих пор управляется серпиком.
Умер дед Иван, и, похоже, она права…

И я из этого теста, из этой замеси.
Во всяком случае, так мне кажется.
Но говорят с упреком и легкой завистью -
Ты не меняешься, всё такая же…

Августовский дом.
Деревенский альбом.

Н.Д.

1

Налей и мне. Я тоже здесь чужая.
Ты плачешь, отставляя свой стакан.
Но ты ещё такая молодая,
Что этот плач по меньшей мере странен.

Послушай, рассказать ли постепенно,
Прищурившись хитро,
Про замкнутые линии и стены
Московского метро?

Про что-нибудь, чего ты не видала -
Про телебашню, или, например…
Но ты налей, пожалуйста, сначала,
И что-нибудь нарежь.

На светлой тесной кухне будет ужин,
Нет, будет пир, но только не рыдать.
А здесь у вас, поверь, ничем не хуже.
Да здесь у вас, по сути, благодать!

Послушай, я про львов - они такие,
Взъерошенные под дождем слегка.
А небеса повсюду голубые
И одинаковые облака.

Я тоже львов не видела, и что же?
Зато читала - лапы, шерсть и пасть.
Да ну их всех, плевать на них, продолжим.
Подумаешь, напасть!

2

Сохла, и кофе пила, принималась плакать.
В зеркальце хмурилась, вовсе не улыбалась.
Била посуду, швыряла помады, лаки.
В монастырь собиралась.

Ну и дела! Говорят тебе, успокойся.
Быстренько в руки возьми, приведи в порядок,
Ну-ка, тебе говорят, это вон из ряда -
Прекрати и умойся.

Всё это, милая, от безысходной дури.
Нет, неужели нельзя как-нибудь иначе?
Так, отдала сигарету - сидит и курит!
Или вместе поплачем?

* * *

На подоконнике посидеть закатном,
Любимом, белом.

Во ржи полежать с весёлыми васильками
В блаженном безмыслии.

Встретить ежа на пути, перекинуться
Парой незначащих фраз.

* * *

Ну, куда мне теперь податься?
Как посмотришь, и никуда.
Город - Киев, а месяц - август.
День недели - среда.

Постоишь у Днепра, у края,
Поглазеешь на пароход.
Я уже никого не ругаю!
Наоборот…

Нетяжёлую беру ношу.
Белый камень оставлю тут,
Не возьму себе - в речку брошу.
Сизифов труд.

Подхватила рюкзак, и в гору.
Жёлтый на деревьях лишайник.
Я уже ни с кем и не спорю -
Соглашаюсь.

Под ногами струится камень,
Драгоценная здесь вода.
Вот и кинутый тоже - канул.
Всё, действительно, навсегда.

* * *

Все представления: что - можно, что - не надо,
Я выкопала из дурацких книжек,
В которых непреложность ада
Не подвергается сомнениям излишним.

И как же быть? В одном большом недоуменье
Перебираю тусклыми ногами.
Смешны стенанья, вопли, пенье,
Ворчанье, жалобы - среди мирского гама.

Другие вон, смотри, у них большие губы,
И ногти выкрашены красным, белым.
Приемы их довольно грубы.
А я, как тот пингвин, нашла себе проблемы!

Подумаешь, товарищ Бэкон ляпнул
О призраках ума!
                Он не подумал.
Уныло поправляю лямки -
Тяжёл багаж, рюкзак спине моей сутулой.

А между прочим, разве это не соблазны -
Вот экскурсанты, баловни досуга,
Везде на палубы вылазят
И отчебучивают бойко буги-вуги.

Горят во тьме огней рассыпанные бусы -
На набережной вечером красиво…
А что ни парни - уси-пуси:
Фисташки лущат, громко ржут и хлещут пиво.

А что ни парочка - то щебет: шуры-муры.
Средь этого всего великолепья -
Как байроническая дура
В начале самом позапрошлого столетья.

А хорошо, должно быть, вволю от нахала
Послушать бред старинного обмана…
Но лишь мрачнею, усмехаясь,
И даже рук не вынимаю из карманов.

* * *

Значительная часть того,
Что мы когда-нибудь напишем,
Сойдет под таянье снегов
И облетит цветами вишен.

Но если вечной мерзлоты
На карте области рисуют -
Края, где вечные цветы,
Наверно, тоже существуют.

Но, откровенно говоря,
Круг замкнутый, почти полярный:
Экспресс бесплатный в те края
Идёт весьма нерегулярно…

Песня

Уж куда, куда сиротушке податься,
Ой ни матушки, ни батюшки, ни братца,
Как ни братца удалого, ни сестрицы,
Уж во что, во что ей нарядиться.

Уж ты будь ей батюшкой, дубочек,
Уж ты будь ей матушкою, птица,
Уж ты будь ей братцем, василечек,
Ты, река холодная, сестрицей.

Как плели ветра русые косы,
Платьица её гроза стирала,
Самоцветами горели росы,
А покров ткала земля сырая.

Припевка

Зеленой платок узорчатый,
Расшитый васильком,
Как о миленьком молодчике
Я думаю одном.

За рекой рожок запевчатый
Заплакал, застонал.
Чем завлек меня ты, девочку,
Не ведаю сама.

Как широкими плечами ли,
Губами - маков цвет.
Я росла и не печалилась,
Не плакала, мой свет.

Пожалей меня, молоденьку -
Не нравится никто.
Я платок надену лёгонький,
Расшитый васильком.

За рекой рожок запевчатый
Заплакал, застонал.
Как меня, младую девочку,
Никто не целовал.

* * *

Колокольчики полевые -
Королевский венок вязать.
Строчки тонкие дождевые.
Нелинованная тетрадь.

Ой, пойду ль я во поле чисто,
В самой белой из всех рубах,
Красной юбке, златом монисто,
Да в сапожках на каблуках.

Где искать ещё себе доли?
Серебристая стрекоза…
Как пойду ль я во чисто поле,
Никому ничего не сказав.

* * *

Не всё, что женщине пристало молодой,
Есть у меня. Ни платьев модных,
Ни аромата роз, ни ленточки какой,
Ни блеска яркого камней неблагородных -
Ничто вас не порадует во мне.
Сижу себе в своем углу, надувшись.
Но мне другое ведомо вполне -
Блесна любви и ненадежность дружбы.

* * *

Как вы меня заколебали,
Тоска, сомненья и печали!
Едва ли не от колыбели
Вы человечество заели,

И в том числе меня. Над книгой
Давно умершего поэта
Я провожу, короче мига,
Свое очередное лето.

Санкт-Петербургская Мадонна
Меж бельведерских Аполлонов,
Иезуитов балахоны
И мандаринов балдахины,

Венецианская гондола
И погребальные кареты -
Всему вниманье и раздолье
В великолепной книге этой.

В ней мрачный демон легкокрылый
Над ангелом кружит, как ястреб,
А о материях унылых
Написано свежо и ясно.

Он был таков уже измлада,
От первых строчек, изначала.
И мне в нём сладкая отрада,
И в нём забвение печалей.

А он любил весёлых женщин,
Знал толк в вине и нежной дружбе -
Но ничего, чем был увенчан,
Не сослужило доброй службы.

Давно его истлели кости,
Давно земля в его глазницах,
И некуда звонить, и в гости
К нему уже не напроситься.

* * *

Вдоль закоцитной Леты берегов,
Медлительной реки и полноводной,
Бутоны распускаются цветов,
Увядших здесь, в краю холодном.

И уток, здесь подстреленных, летит
По небу теневому клин неровный.
Листва дерев - убористый петит
Статей газетных или электронных.

А отражений нет зато в реке.
Река забвения, что взять с неё, известно,
Огни приманчивы, но светят вдалеке,
Пришпиленные к небесам отвесно.

Харону хмурому по ходу отбашлить.
А тень огня не вызвать тенью спички.
Но мы с тобой и Лету перешли,
Как Рубикон - спецназ античный.

* * *

Они бредут, рука в руке.
Троллейбус номер восемнадцать
Бежит под горку и к реке -
Они надумали купаться.

И, жар незагорелых тел
Безмолвных офисных сидельцев
В Днепре хладя, они затем
На камнях вспоминают детство.

Потом мороженое он
Подтаявшее покупает.
Трепещущий Анакреон,
И с ним наяда молодая.

Широкий пешеходный мост.
На набережной гвалт экскурсий.
О том, что Ющенко - прохвост,
Не говори. Они не в курсе.

Резной волнуется каштан,
И скрипка хныкает и плачет.
Находят тень - кафе-шантан,
И забредают наудачу.

Он долго на нее глядит,
Так долго, что пора смущаться.
Как хорошо, сказал пиит,
По набережным послоняться.

Ах, эта жизнь. Но всё пройдёт,
Что кажется непроходимым.
Наяда - спонсора найдёт,
Он - станет клерком-нелюдимом.

Пока же в городе одни,
Часов отнюдь не наблюдая,
Так бродят целый день они,
И то хохочут, то рыдают.

* * *

А что мне, собственно, - да и зачем вопрос -
У дедовой не посидеть могилы?
Здесь он лежит, и бурьяном зарос
Некрупный холмик. Господи, помилуй.

Мы, деда, начали прополку, между тем,
Капусты поздней, и копать картошку.
Сестренки младшие на выданье совсем.
Сарай твой разобрали понемножку.

Вот и все новости. Спокойные черты
На фотографии, венок со словом "память",
А "вечная" - съел дождь, но, знаю, ты
На нас не сердишься, не тяготишься нами.

Бурьян долой, свободнее дышать
Земле теперь, а лето - буйноцветье.
Ну, я пошла? Чего тебе мешать!
Ты прожил неплохую жизнь на свете.

А афоризмов и помимо нас
О смерти мудрецы насочиняли…
Храни нас Бог, как миловал не раз,
Коль скоро дед Иван - родоначальник.

* * *

Какая мирная картина -
Кот спит в тазу, щенок в корзине.
Во всем есть лад, и смысл немалый.
В природе многому, пожалуй,
Еще должны мы поучиться.
Куда и мне бы примоститься?..

Из Сент-Бёва

Зачем с такой серьезностью стремиться
К тому, что здесь не может воплотиться,
К тому, что лишь волнует и тревожит,
А сбыться все-таки действительно не может.
Все эти песни о родстве духовном,
О двух частях, богами разлученных,
Единой некогда души, о совпаденьях,
О притяженьях и преодоленьях -
Ни что иное, как цветы обмана,
И ядовиты так же, как желанны.
Не лучше ли с улыбкой тонкой, мудрой,
Не дав себе совсем мозги запудрить,
Вести беседу с томиком в обложке
Неброской, и шрифтом на диво сложным?
На свете нет живее наслажденья -
Следить за хитрым мысленным пряденьем,
Достраивать с секретом энтимему,
Решать неразрешимую проблему.
Лишь Кант и Гегель, Фихте или Шеллинг -
Достойное для мудрой окруженье,
Друзья надежные, товарищи в несчастье,
Забвение в любви, тепло в ненастье.
Для той, кто тщится многое постигнуть,
Все бури мира замерли и стихли,
И ей страшиться стоит одного лишь,
Не попадаться в лапы тех чудовищ,
Что пахнут табаком и вяжут галстук,
И вместо рук зачем-то носят ласты.
Поскольку даже вид дикообразов
Способен затмевать светлейший разум,
Хотя повадки этих утконосов
При всем при том - ужасны и несносны.
Вы держите себя в руках сначала,
Но философия - тю-тю, как не бывало.
Опасно также вечером в деревне
С желаньем насладиться чудным пеньем
Незнамо чьим - распахивать окошко
В луч фонаря, в котором пляшет мошка -
И голоса вдали, и сладкий воздух,
Пионов наглый запах, где-то возле
Немолчные гласы цикад, лягушек -
Все это странно действует на душу
И очень пагубно влияет на занятья.
Советую закрытыми держать я
По вечерам, как подобает, окна.
Не стоит также под дождями мокнуть,
Прогуливаясь попусту, без цели
По городам, где львы окаменели,
И сфинксы разлеглись на парапетах.
И вредно, в частности, читать дурных поэтов,
Которые прелестниц воспевают
И мрачными без повода бывают.
Короче, эту шантрапу не нужно
И на порог пускать для их же блага.
Что сердце ранит и ему занозы
Порой без проку всякого наносит -
Пусть катится к чертям, и им же хуже!
Философу весь этот сор не нужен.
Анахорет и киник настоящий
Не льстится чешуей блестящей...

* * *

Набью каштанами карманы,
Упьюсь свободой быть живой.
Пусть будущность моя туманна -
Она туманна не впервой.

Небеспечальный понедельник
Во вторник вновь перетечёт.
Но я - как подлинный бездельник,
Всех дел моих - наперечёт:

Промчаться на катамаране
Да послоняться вдоль реки,
Набить каштанами карманы,
Вплести в косичку васильки…

* * *

Надтреснутый колокол сельского храма
Сзывает к заутрене: Яблочный Спас.
Стекается люд с деревенских окраин -
Помилуй нас, Господи, помилуй нас.

И бабушка с вечера груш насбивала.
Горячие дни, скоро быть молотьбе.
Хустынку новёхонькую повязала.
Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе.

Внучат повела по пылящей дороге.
Земля третий день не дождется росы.
Поля почернели, дождя бы в подмогу.
Помилуй нас, Господи, спаси.

На клиросе хор, в облаченье священник.
И ладан, и чад, и дыханье, и пот,
И запах плодов, и мольбы о прощенье -
За что же прощать их, Господь?

Но всё же прости, если мыслями, делом
Какой не исполнили древний наказ…
А дома на печке - крестики мелом.
Праздник в деревне. Яблочный Спас.

* * *

Я видела нечёсанные вербы,
И ветер путался в ветвях, как прядях.
И я сменила сотни вер бы,
Когда бы конь ушами так не прядал,
Не брал доверчиво с ладони сахар.
Я никогда не знала страха.

Я видела чернеющие избы,
Дворы, где изгороди из лозины.
Я примеряла сотни риз бы,
Когда б не тихий шум воды в низине,
Туманом скрытой, словно покрывалом.
Любовь святую я узнала.

Я видела коров на шири пастбищ,
И кнут держала на равнинах вотчин.
Могла и оступиться, и упасть бы,
Когда бы дол не видела воочью,
Когда бы путь над домом тёк не млечный,
Мир был не вечный.

Я помню земли, где уснули деды
За синей металлической оградой.
Я растеряла тысячи надежд бы,
Когда бы не трещали так цикады,
И не курился над трубою дым -
И не горчил родным.

* * *

Высокий дуб могучей кроной,
Как бы шатром, накрыл долыну.
Край неба дымчат и неровен,
И веет горечью полынной.

Грозу предчувствующей птицы
Полёт и лёгок, и тревожен.
То, что совсем не может сбыться,
Произойти, однако, может.

Куда-то селезень сховался,
И с ним гарем его невзрачный.
Край тучи сполз, и луч прорвался -
Намёк небес вполне прозрачен.

Вот мелкий дождик тонко сеет,
Попряталась повсюду живность.
Одна коза пастись имеет
Определенную наивность.

Но и её в сарай упрятать
Спешит заботливо бабуля.
Гремят негромкие раскаты -
Бубнит за горизонтом буря.

Такой покой бывает грозным.
Вот-вот повсюду встрепенётся.
И дуб во мгле молниеносной
Из богатырских сил рванётся.

Схлестнётся с ветром в давнем споре,
Далеким солнцем опалённым,
И, может, вывернется с корнем,
А может, встанет обновлённым.

И за извечной этой схваткой,
Вневременной и повсеместной,
Я буду наблюдать украдкой,
Слегка раздвинув занавески.

Посвящение

Не для эстета-интеллектуала,
С ножом в руке смакующего стих,
Гроза свою кантату отыграла,
И ветер стих.

Я точно проиграю эту битву,
И до души твоей не доскребусь.
И птицы расклюют мою молитву.
А ну и пусть.

Отвергнешь не без пафоса мой пафос -
Суров иронии сухой закон.
Скучна тебе широкой нивы плавность
И сельской церкви тихий перезвон.

Я своего волненья не сумела
Вдохнуть в твою остуженную грудь.
Померкла речка, небо побледнело.
Когда-нибудь…

Да и была сомнительной затея!
И доказательств миллион,
Что сотворен тобою, Галатея,
Самоуверенный Пигмалион…

* * *

Лирика, друг мой, лирика.
Динь-дилинь, трень-потетень.
Что с меня взять, холерика?
Тень на плетень.

Облако куцехвостое
Двинулось на юга.
Я на него не просто ведь
Уставилась - наблюдать.

Гладкий и лупоглазый
Жук-древолаз
Двинулся восвояси,
Где там его своясь.

Cтриж доклевал свой завтрак.
Знает свой путь козёл.
Всяческая козявка
В курсе, куда ползёт.

И только я - без пользы,
Как ни пришей.
Выдышала весь воздух,
Выжурчала ручей.

* * *

Как по грехам дана расплата,
Так и награде не дивись:
Не удалось стяжать стигматы,
Но удалось - астигматизм.

Во мгле магической экрана
Увижу ли хотя бы раз
Не даль свободного романа -
Так, на худой конец, рассказ?

Блажен, кто знал в часы досуга
Письма неистовый восторг,
Кто ждал звонка подруги, друга
И не ответил на звонок.

Кто всё забыл, когда, фломастер
В самозавбении грызя,
Писал и знал, прекрасный мастер,
Как высока его стезя.

Вдвойне блаженней, кто на утро
Листки свои перечитал,
Попричитал, как брахмапутра,
И всё порвал.

Макар телят в такие дебри,
Как утверждают, не гонял.
А что не сотворил шедевра,
Так муки творчества знавал!..

Электронное письмо с дороги

Обширное село Белокоровичи -
Ещё одна глава вчерашней повести,
Два древних родовых гнезда - Поповичи
И Панченко. Такие новости.

Село примерно то же, что и Дударков,
И Перегуды - огороды всюду.
И в центре зеленеет пруд.
И я четыре дня пробуду тут.

Поскольку в Киеве гремит день незалежности,
Я, как всегда, ударилась в бега -
Туда, где безмятежные стога,
И прочее, по списку безмятежности.

Не забывай писать, я жду известия
О чем-нибудь - о том, в какой ты местности,
Куда тебя законопатит лето.
Передавай кому-нибудь приветы,
И всё такое.
Всё равно, кому.
Кому предназначаются - поймут.

Неэлегия

Напрасно медлительные расточаешь
Слова свои, взгляды - копи для другой их.
Была с драгоценными винами чаша -
Разбила её недрожащей рукою.

Но с кем бы, Арджуна, я здесь ни сражалась,
Кому ни сдалась бы - всё это неважно.
В моем подчинении верной осталась
Флотилия парусных лодок бумажных.

Еще - оловянные детства солдаты,
Хотя каждый третий солдат искалечен...
Но ни от чего ты меня не излечишь.
Я помню такие унылые даты!

Что было, то в дребезги, брызги - как волны
С разгону врезаются в крепость причала.
Поверь мне, давно уже я так спокойна.
Поистине, вечно я так беспечальна.

* * *

Разряженные в пух и прах аскеты,
Молчальники, орущие на кухнях,
Отшельники, жующие газеты,
Чеканщики фальшивенькой монеты,
Новинкой представляющие рухлядь.

И все они, как водится, с приветом.
И всё бы им "ля-ля" и "трали-вали".
Ах, эти беспардонные поэты!
Чего они нам только не наврали.

* * *

Куда-то и я возвратилась -
В безотрадную эту местность.
Жимолость. Запах - силос
И комбикорм, известно.
Облако. Разве ты облако?
Уши, как у курцхаара.
В этаком лучше облике
В обществе - не показываться.
Ждали меня, не ждали.
А всё одно - принимайте.
Оса утратила жало.
Надпись "Delete" на майке.
Ну, удали. Куда там.
Пустое мелет.
Выбеленные хаты.
Выцветшие земли.

* * *

Стремигород, Древлянка, Ольгевск, Искоростень.
Здесь жили те, о ком мы все читали.
Оглядываюсь в изумленьи искреннем -
Вот наши деды заселили дали -

Ничто их не пугало, не отталкивало,
И день за днем, как жили, так и прожили.
Часа четыре, стало быть, от Киева
На электричке протрястись положено.

Степной простор засеяли курганами,
Костями вражьими, но также и своими.
Здесь русские князья сражались с ханами,
И многой кровью огород вспоили.

Растет капуста, вызрели подсолнухи.
Морковка, тыква, кукуруза.
На западе гроза - мерцают всполохи.
В гражданскую здесь тоже звали к ружьям.

Теперь не то. Корова синеглазая
Жует себе траву и чешет ухо.
Читали все мы многое и разное,
О том ни слуху и ни духу.

Чадит цигарка у Петра Василича,
И дед подмигивает внучке -
И затянуло небо темно-синее,
И ветер поднялся колючий.

И песню собственного сочинения
Спивает дед и важно, и протяжно.
И у меня, признаться, нет сомнения,
Что он потомок тех, отважных.

А следовательно, и я - потомок.
Седой пастух до дому гонит стадо.
Подняв глаза, сказала баба Тома:
"Наверно, дождь пойдет.
Прохладно…"

Колыбельная нерожденному ребенку

Темноту крошат
Звезды-спицы.
Из того ковша
Не напиться.

Льдистые лучи.
Тучи сплыли.
Словно с бабочки -
Звёздной пыли.

Сыпь пыльцу! Ведь мне
Жаль на свете
Лишь медведицу
Без медведя.

А ведь жил да был
Средь галактик
Тот медведь, и мил,
И галантен…

Но лучи стрельца,
Да и Млечный -
Расширяются -
Бесконечно.

Но хоть в стынь снегов
И ушел он -
Все же от него
Медвежонок.

Все же от него
Медвежатко.
Значит, ничего
И не жалко…

* * *

Веник из прутьев. Эмалированное ведро.
Ещё - оцинкованное ведро. И таз.
Едем на великах! Пожалуйста, будь добра -
Прямо сейчас.

Чугунок с картошкой. Миска драников.
Яблоки погнили, попадали.
Вернёмся - налепим вареников.
Много надо ли?

Тучи, не тучи - ветер разгонит их.
Зря они пыжатся, наползают.
Календула, синенькие - не знаю названия.
Чернобривцы - этих я знаю.

* * *

Велосипедная прогулка
По кривоватеньким проулкам,
Где запах сена и навоза
Перебивает запах розы,
Лучей наклонные колонны
Вздымают своды небосклона,
Щебенка вмокла в клейкий битум -
На "лисапете", в хлам разбитом -
И правая педаль хромает,
И хром облез, и цепь спадает.
Но спицы велосипедистки
На солнце слитно пишут диски,
И за мельканье ваше, спицы,
Велосипеду всё простится.
А в бардачке его бардовом
Ключ разводной, почти что новый,
Подшипник, шайба, и зачем-то
Моточек синей изоленты,
Стеклянный шар, кусочек мела,
Немного проволоки белой,
И поплавок из пенопласта.
И это классно.

Альбом наугад с деревенской полки

Оноре Фрегонар, Жан Шарден, Гейнсборо.
Ну, однако же, вас занесло, господа -
В глухомань золотую, незнамо куда,
Где листаю, полдневную лень поборов.

И у нашего времени тоже свои
Живописцы, слагатели красочных саг.
Иногда так бывает, что время сбоит,
И сбивается с бега на шаг.

И когда-нибудь после, как некто сказал
Незапомненный - возобновится игра.
Замерцает широкоформатный экран,
Вечный поезд прибудет на тот же вокзал.

Перед зрителем всё поплывёт, потечёт -
И события двинуться вспять.
Гей-парады и гала-концерты не в счёт,
Но заметь мою быструю прядь.

Если мне повезёт, это будет всё то,
Что останется в хронике лет.
Взмах руки, сон волос - электрички свисток,
Отправляющейся на тот свет.

* * *

Стихи - да что, они никому не заказаны.
Частное дело.
Довольно прилипчивая зараза.
А чего ты хотела?

Не знаю, за что это мне - за то ли,
Что дед мой Василий
В одном из яндинских великих застолий
Заметил с усильем -

Что, мол, грамотёшки ему поболе
Когда б досталось,
Он выбрал иную себе долю,
Самую малость -

Ну, скажем, не выводить на лёд
Ангарский -
Бульдозер,
А, скажем, стихи, или - что за чёрт -
Может, даже прозу…

Уже очень поздно. Как Ангара
Слышала это?
Но подломилась - и забрала
С бульдозером деда.

Не знаю, что это было, как -
Ведь был он двужильный! -
А с дедом Василием наверняка
Мы бы дружили…

Я часто над дедовой хмурюсь судьбой,
Но кто бы вызнал,
Что не подломится подо мной
Лед моей жизни?

Ты уж, прошу тебя, дед Василь,
Договорись там,
Чтобы в последний момент спасли
Бульдозериста.

* * *

Беспомощность особой пробы -
Что на крови твоей замесят?
Приобретаем мы не опыт -
Предощущенье новых песен.

Хоть робок ветер - ива в трепет.
Округлость яблок, вкус укропа.
И ярок свет. В тетради скрепы.
И рокот волн, и листьев ропот.

Когда устанем, в эту землю
Мы ляжем в свой черед, кто рано,
Кто позже - оставляя семьи,
Легко, без боли, невозбранно.

Пока в украинской сорочке
Сижу у дедовой могилы,
Мне ветер спел всего полстрочки -
Ау да эх - и обессилел.

* * *

Ну у меня родни! Такую хрен опишешь,
В один присест - не стоит и пытаться.
Скребутся за сервантом мыши.
Теленок с дубом учится бодаться.

Из года в год, подросшая, взбираюсь
На деревенский подоконник.
Надеюсь, выдержит.
Вот так я и состарюсь…
Ржут на лугу стреноженные кони.

* * *

Я невсамделишная женщина.
В душе я всё-таки отшельник.
И мне пошло бы платье дервиша.
Не так ли, Йозеф Фридрих Шеллинг?

Какая-то недореальная.
И что придумать мне с собою?
Приобрести цветочек аленькой?
Иль захотеть меха собольи?

Ненастоящая какая-то.
Как будто в мире только буквы.
Преуменьшение, вы знаете,
И недогадливость, как будто.

* * *

Привет Тациту, зналась с ним когда-то.
Вживаюсь в мир, что пахнет всё осенней.
Кто не читатель, тот и не предатель.
Мне, в общем, больше по душе Есенин.

А он так жив. Уверенно реален.
И молчалив, как узкоглазый ящер.
Кабацкий мрак, и сумерки окраин.
Он сам себя гораздо настоящей.

Не нужно ничего, что обратимо.
Рябины несгорающее пламя.
Строка всегда - эквивалент тротила -
Неизгладимо врезывалась в память.

Единственный огонь, что правда вечен.
И даже алые погасли звезды.
Трепещет на ветру и искры мечет
Огонь, который создан.

Но никого не может он согреть.

* * *

Я на земле моей разрушенной
Стою, и тиши не нарушу -
Земля нема, обезоружена,
Обескуражена, потухшая.

Вот лёг завод, погибла фабрика.
Пустырь - а здесь стояли краны.
И не угадываю абриса
За лесом зданья пилорамы.

Лишь тени прежние и зыбкие,
Собака глубоко зевает.
Слыхала многие призывы я,
Но ни к чему не призываю.

Как будто здесь лететь готовились -
И тихо опустили крылья.
И то ли нет ещё, а то ли - всё,
Надлом последнего усилья.

Гляжу, и как-то мне не верится.
От корпусов одни скелеты.
Бессмертники, да заросль вереска
И бересклета…

* * *

Я очутилась чёрте где, но лес
Не очень сумрачный, густеет, как бывало.
Оглянешься - а он и сам исчез,
Зарею золотой и алой.

Меж этих сосен я от сих до сих
Бродила, позабыв про бутерброды.
Состарившихся в тине карасих
Целую в плачущие морды.

Ах, больше мне не больно - никогда
Не больно тем, кем пепла вкус испытан.
Полынь, и лопухи, и лебеда,
Да след от конского копыта.

Пруд сизоводый за холмом лежит,
Полощет руки рухнувшая ива.
Тому, кто только начинает жить,
Погибнуть - тихо и красиво.

Вся умерла та листвяная падь,
Что над моею головой шуршала.
Раз пропадать - тогда уж пропадать,
И скинуть эту шаль, чтоб не мешала.

* * *

Луг встречает охапкой клевера,
И чеканит мне солнце латы.
Расправляет дырявым веером
Старый вяз над стогами лапы.

И подсолнух склоняет голову -
Золотого расчёта ратник.
Пруд свинцовое плавит олово -
В серебро, а затем обратно.

Кукуруза - мол, наше с кисточкой -
Перешептывается сладко.
"Это истинно, это истинно", -
Кто-то в пышном кусте заладил.

И полезно для экологии,
Что разбиты везде заводы.
И пополнится сад эклогами
Виртуального садовода.

Птичий тезис прошьет и сумерки.
Хрустнул карандаш под нажимом.
Ничего, мы еще не умерли.
Мы пока еще живы.

* * *

Что за смертью - невесть,
       Если в жизни был лён,
Если рожь, если клён,
       Если дуб, если здесь
Или там - где-нибудь -
       Всё равно - заземлён,
Где-то лбом в камень врос,
       Вдавлен в толщи времён,
В сад изросшихся роз,
       В гомонок мостовой,
Если влип на века,
       Если встыл - головой,
Если видел, как встарь,
       Если видел, как явь,
Луг, как бабушкин ларь,
       Неба выцветший шёлк,
Если, даже устав,
       Пел, и плакал, и шёл,
Вспыхнул ярче огня,
       Но сгорел не до тла,
Если эта земля
       Насладилась сполна
Плотью, кровью твоей
       И не изнемогла -
Если ты не на миг -
       Насовсем упадёшь,
В сень развалин глухих,
       Если только умрёшь -
И воскреснешь во мгле
       Запустевших усадеб -
Слава Богу!.. что мне -
       Можно не воскресать.

* * *

Не знаю, как там вам, по сердцу ли, по нраву,
А мне всегда мила носатая корова.
Но поле ограждать привыкли от потравы -
Тогда цветут луга, весёлые покровы.

Березы, камыши, на небе ясный месяц.
Хотя на чей-то вкус - нелепица и частность, -
Всегда мне по душе чахоточная местность.
А сердце ограждать приходится всечастно.

* * *

Пролили в лица лилий воду.
Сад фетоведа, цветовода.
Тропинки тонки. Ситцы света.
Сад цветовода, фетоведа.
Над домом шест громоотвода.
Нежнее шелест ив от ветра.
Повисло слово без ответа.
Омыто око небосвода.
Пробило шесть. Так вот он, вот он,
Такого золотого цвета,
Сад сумерек и сад поэта,
Затерянный в пространстве где-то.
Сад-эпитафия, сад-ода,
Сад-гимн, сад-сон, сад-рай, сад-лето,
Сад леды, лебедя и лодок,
Сад озера, оленя, мёда,
Превосходящий всё на свете.
Сад-лилия, сад-лес, сад-лотос,
Сад-лад, сад-слово, сад-отрада,
Сад-вертоград, сад - осень сада.
Весёлый сад, опасный, правда,
Змеиным яблоком нагретым.
Сад, начинающийся садом,
Заканчивающийся светом.
Не чудо ли, что он мне ведом,
Сад цветовода, фетоведа?
Не горе ли, что и в заводе
Нет и не будет на планете
Садов, что мне напомнит этот -
Сад фетоведа, цветовода.

* * *

Мосток, из досочек сколоченный, прогнил у пруда под ракитами.
Ракита головой качает.
Ну что вы, дерево, не жалуйтесь, да почему бы не прогнить ему,
Ведь это вовсе не печально.
Невиданное удивительно - того, что видимо-невидимо,
Как правило, не замечаем…

Так вперемешку с этим лепетом - с уже разбитыми коленями -
Необязательные мысли.
О чем я думаю? О лени и - еще чуть-чуть - о поколениях -
Маршировали и повисли…
И прочее, что и в Москве меня - почти до белого каления.
Уехать, видимо, не вышло.

На озере белеют лебеди - и лебедиху белолицую
Средь белых лилий лебедь прячет.
За хатой лает пёс безыменный, скрипят цепочки над криницами,
Довлеет спад поре горячей.
И гнезда журавли покинули, вслед за заморскими синицами,
Которые надежность значат.

* * *

Залистала старые альбомы -
Сонмы неудачных репродукций,
Думаю, покажутся любому
Слишком неотчетливы и тусклы.

Тёмен ликом невозможный рыцарь,
Испытавший раннюю усталость.
Никогда ни в чём не повторится
То, что никогда не повторялось.

Путешествующие колючки,
Образы - впиваются в одежду,
Волосы… А телефон в отключке,
То есть, и отвлечься нет надежды.

Мраморная дева, мы знакомы.
Высеченная из монолита!
Каменный ваш сон - подобье комы,
И подобье сна - Мадонна Литта.

Кое-кто здесь явно жил - натурщик,
Принявший распятья положенье.
И наверняка букет настурций
Списан не совсем с воображенья.

Без других красавица не дышит,
Умереть не хочет неизвестной.
Было бы вам радостно услышать,
Как я повторяю - вы прелестны?

Или предпочли бы алый глянец
Нынешних журналов, глупых даже?
На живую деву каждый глянет,
А не вас - увы, уже не каждый.

Кажется, реченье Эпикура -
Проживи, следов не оставляя.
Жизнь - она почти как синекура,
Отбывать забвенье заставляет.

Ловок Эпикур, старик лукавый!
Собственного слова не исполнил.
Он спознался с перемётной славой -
Для чего-то мир его запомнил.

Веронезе полная Мадонна
И Психея томная - прелестны.
Нет уже вот этого затона,
Нет уже вот этого предместья.

Умерла давно вот эта дама,
Как её мантилья кружевная.
Не такие площади Потсдама…
Я одна из вас ещё живая.

Что же за охота в прахе рыться?
Каждый здесь умрёт, когда не помер.
Неудачно невозможный рыцарь
Набирает телефонный номер.

* * *

А сразу за калиткой - лужа.
А дождь без продыху рыдает.
Нет, оправданий я не слушаю.
Я всех, конечно, оправдаю.

Автобус бряцает на Требухов,
По ноздри в грязи за мгновенье.
Нет, извинений я не требую.
Я извиню без извинений.

И представляется невольно мне
Садовая на небе лейка.
Да вы не бойтесь сделать больно.
Переболевший не болеет.

А хлябь захлябила окрестности.
Небесная разверзлась бездна.
Плевать хотела на любезности!
(Я исключительно любезна).

На небесах лишь тем и заняты,
Что разведением осоки.
Какое горе несказанное -
Порвался дорогой носок.

На белом свете - несусветица.
Твой дом - в разрушенном бараке.
А лестница во мраке светится
И растворяется во мраке.

* * *

Ещё с лица земли не смыты
Лучом - следы грозы недавней.
Такая свежесть здесь разлита,
Как будто перечитан Данте.

Стряхнув росу с зелёных юбок,
Оправили подолы ёлки.
Как будто мы навеки любим,
А ненавидим - ненадолго.

Как будто небо и не меркло,
Поклёвывают куры просо.
Как будто вовсе мы не смертны,
А если смертны - то не вовсе.

* * *

Как бы так рассказать,
Чтоб уж не говорить
Про этот сон-сад,
Стежку в нем, как нить.

Яблочную в нем сыть,
Солнечную в нем взвесь.
Где бы слов раздобыть,
Чтобы уже весь.

* * *

Мне нравится думать о том,
Как некогда Сэй Сенагон,
Творя иероглиф витой,
Дышала легко.

       Если я правильно помню,
       Всё дело было в бумаге,
       Которую некий знакомый
       Поднес ей, набравшись отваги.

Сэй Сенагон, легка,
Пришла от бумаги в восторг.
И не заметила, как
Извела последний листок.

       Изысканным каллиграфическим
       Почерком - исчертила.
       Фарфор прозрачного личика -
       Задумалась - опустила.

       Славен двор императора
       Страны заходящей!
       Фрейлину птица не радует,
       Переливчатый ящер.

Посеребрят лучи
Ступенчатую крышу -
Сэй Сенагон молчит.
Сэй Сенагон не слышит.

Розовое кимоно,
Как благовонье утра.
Всё это было давно,
Коль ничего не путаю.

       Солнце цикады!
       Краток и звонок путь
       По твоему небосклонцу.

Второе электронное письмо

"Ну шо в Москви?" - таким вопросом
Меня тут каждый огорошит.
А я тебе его пересылаю -
Погода там у вас какая?

Небось, жара? А здесь заладил дождик,
Как бабушка сказала - мряки-мряки.
О чем тут говорить? У нас всё то же,
Петух покуда не закрякал.

У вас, как было? Странно, ну да ладно.
Признаться, я бы заскучала,
Но чтоб соскучиться, как надо,
Деньков осталось слишком мало.

* * *

Куда-то растёт всё на свете.
Куда-то - подобно тому,
Как дерево тянется к свету,
Корнями врастая во тьму.

Питает листву перегноем,
Восходит на жирной грязи,
И мёртвое в ветках покоит,
С живым в неразлучной связи.

Пичуга свистит до заката,
Но лишь заморив червячка.
Здесь всякому даст по сопатке
Старушка-судьба с кондачка.

Не сделает скидку по лени,
И горя налепит вразвес.
И нечего ждать подкрепленья,
Послав небесам SMS.

Но словно в иные мгновенья
Мне внятен земли тихий зуд -
Сквозь темень кромешного тленья
Упрямые корни ползут.

* * *

Мой добровольный августовский плен -
К концу. Первоосенняя столица
Взовьёт блестящий прах у неприступных стен
Многоочитой кобылицей.

Оптический прицел - у каждого лица.
Нельзя ли вообще без декораций?
Но если мне - стрелять, то метила - в сердца.
И не подумала бы извиняться.

* * *

Що дiда Iвана на свiти нема,
Не можу я звикнути геть.
По-русски слова нелегко понимать.
Они непонятные ведь.

И свет, как он был, темнота, как была,
И прочее было и есть,
И даже какая-нибудь игла,
И нитки - муслин или шерсть.

Шуршанье отчётливей в доме пустом
Мышей, длинноухих ворюг.
Что, впрочем, свидетельствует о том,
О чем я и говорю…

* * *

И всё-таки - куда б я делась
От красок светлых, золотистых.
Вручила тётя Люда смело
Плохие, "лезущие" кисти -

Малюй плакат ей в класс, в подарок!
Забудь на время про руины.
Под заголовком: "Наш Дударков -
Столица ридной Украины!"

И вот пишу. О, дни счастливо,
Размеренно мои проходят -
Среди селян неприхотливых,
Среди коров некруторогих.

И мысленно перечисляю -
Рябины, вязы, ивы, вербы.
Ещё чуть-чуть - и отсияет
Денёк последний, тридцать первый.

Весь вышел август в дверь другую,
Пока я в первую входила -
Теперь простую "Л" врисую.
Плакатик в светлый класс Людмилы.

* * *

Если лишнее всё же убрать,
Или то, что покажется лишним,
Скажем, с панцирной сеткой кровать,
Или с полки нелепую книжку…

Если вынести стол или стул,
И наивных альбом фотографий
Пролистать, чтобы перелистнуть,
И в асфальт закатать этот гравий…

Если новый поставить забор,
Если врезать замок понадежней, -
И всё то, что мы так до сих пор
И не сделали - сделать, - ну что же!

Значит, можно тогда и меня
За ненадобностью, в самом деле,
На новейшую вещь поменять
Самой новой, последней модели.

Что загнулось - пора отсекать.
Общепитовских груда тарелок…
И само устаёт от себя,
Что морально вконец устарело.

Ты ворчишь, что всего не приткнуть.
И действительно - купим кровати…
Всё же дедом сплетенный тот кнут
Был в руке невесом и ухватист!

Ты хозяйка, а я - только гость.
Как потерянная рукавица.
Наше ветхое детство сбылось.
Наша древность не возобновится.

* * *

Я запомнила тот городской фонарь,
Под которым тогда вы сидели
На парковой зелёной скамейке,
В белом свитере, синих джинсах,
Широкоплечий, светловолосый,
И я думала - поцеловать - не поцеловать.

Кто только изобрёл спать людям
Двоим в одной постели -
Был штукарь ещё тот,
С развитым воображением,
Потому что разве тебе не мешают
Все эти посторонние колени, локти?

И ещё я подумала, хорошо бы потом
Вспомнить об этой скамейке,
Когда я состарюсь,
Ведь фонарь лил фиолетовым,
Лил абсолютно зелёным,
Может быть, самым зелёным из всех,
Что я видела.

* * *

Гербарий. Иссохшие ломкие бабочки листьев,
Гербов драгоценных - древесных семей родовитых,
Затейливыми вензелями незримо повитых,
Овеянных лёгким дыханием призрачных истин.

Собранье созвездий зелёных, неравноконечных.
Следы семизначные лап многопалых, плетистых.
Погасшие краски, искусно увядшие кисти.
Иззябшие тени растений, сюжетов извечных.

Померкшие оттиски струй, дождевых поцелуев.
Коллекция смолкшего шороха, стихшего шума,
Заветного лепета - пристально карандашуя,
Исчислю потери, слетевшие в даль голубую.

Бутона скукоженный узел был мягким когда-то.
Последняя хрупкость ещё осязаемых линий.
Поблекшие личики негеральдических лилий -
Отрывок, цитата, хранящая тень аромата.

Лежите вы в томе добитого кем-то романа,
Меж сентиментальных страниц - так и не дочитала…
Всё это струилось, и всё это оттрепетало
На посуровевшем ветру неожиданно рано.

А мне-то казалось, что благополучная старость -
Дана, чтобы внутренние рассмотреть сериалы.
Но эти листочки застывшие столь нереальны,
Что чуть не впервые чего-то я засомневалась…

На сладкий распавшийся прах поглядеть без прищура.
Нелепей всего лепесток тусклой розочки чайной.
Гербарий стихов, написавшихся чисто случайно.
Я только листаю!.. Ничуть не ропщу я.

* * *

Непроизвольный летописец,
Рассматривающий натуру,
Чьи контуры, слегка размывшись,
Пленяют прелестью скульптурной.

Нечаянный, нерукотворный -
Запоминается куплет.
Да, я поэт непроизвольный,
Неволей Божией поэт.

Скажем, баллада

Он был юн и древен, но умер, как это водится.
Умер обыкновенно - как подобает мужчине.
То есть, по-русски - в дуэли.
Или от водочки?
Может, в машине со взрывчатой тихой начинкой?

Он был разный и странный, и, по преданию,
Ты, дорогая, его поцелуем бы разбудила.
Но он уехал.
В Японию там или Данию.
Или в Египет - охотиться на крокодилов.

Ты бы была с ним, в общем, довольно счастлива.
Это не просто так - но судеб сокрестье,
Сама понимаешь!
Впрочем, довольно частностей.
Он, к сожалению…
Он был застрелен в подъезде.

* * *

На пробор - и размеры, и рифмы.
Переборы - и мели, и рифы.
Во Владивосток - косо, криво -
Всё-таки корабль довести…

Майский порт, баррикады традиций,
Недостаточно, как говорится,
На морском побережье родиться,
Чтобы до земли догрести.

Город барж, город белых акаций,
Батарей, грозных фортификаций,
Прогуляться, по уши набраться
Водорослей запахом - ах!

Сколько может быть у человека
Малых родин - одна, пару неких
Мест надо вычеркнуть мне-то
В крепости на многих холмах.

И неведомо в точности, сколько
Разобьётся надежд на осколки,
И ежей изведут на иголки -
Море неяпонских ежей…

Прежде чем, как в начале начала,
Я увижу железо причала,
И скажу - ну, привет, ты причапал,
Город, в этажах гаражей.

Неизвестно доподлинно, завтра,
Или, может быть, вовсе не завтра,
После, после всего, послезавтра, -
С чистого литого листа -

Но, пожалуй, и это возможно:
Ждущий Владивосток бестревожный,
Офицерского кортика ножны -
Примет меня, как сталь.

~

(Да, если самолёты будут летать по преимуществу горизонтально, я обязательно снова побываю на родине).

* * *

Спешу на прогулку пешую,
По Киеву, как когда-то,
По Киеву, незалежному,
По самостийному саду.

Ох ты мой город глупый,
Выдумать я могла ли,
Что ускользнет, как гуппи
Хвостик вуалий

Из океана России
В потоки НАТО.
Эх, желто-синий.
Тебе оно надо?

Мрия - прогулка пешая
По городскому детству.
Я б кинула тебя к лешему,
Да никуда не деться.

И вот по извозу Андреевскому
Взбираюсь - выше и выше.
Двухколеровый реет.
Меня не слышат…

* * *

Да, какими ещё там - подробнее можно? - достоинствами,
Как вы пишете, ласковый льстец, я вполне обладаю?
Ну, какая же женщина, кажется - многого стоит ли вам! -
Отвернется от сладкого - зрелая ли, молодая?

Да, я знаю. Я менеджер, пораспрощавшийся с офисами.
Это, точно, достоинство. Видимо, всё получилось.
Странно думать, что где-то есть люди, которым и вовсе самим
Печь свой хлеб и возделывать чёрную землю случилось.

Да не надо моралей!.. Морали газелей уже задолбали - беда.
Но, по счастью, ещё существует рекламная мантра,
Банк, дарующий вечный кредит, и манящая телезвезда,
Либо алиби:
были - вчера, но отсутствуем - завтра.

Прощание

Без меня будет это поле.
Без меня никогошеньки тут
Светлым маминым именем - Оля -
Оговариваясь, не зовут.

Это грустно. Но без меня же
Докопают картошку здесь.
Ветер будет, как прежде, княжить
Над просторами этих мест.

Светлый Киев, любимый мною
Расстилается со смотровой -
Я тебя не отдам без боя,
Город ветра, ты всё же мой.

Как забудешь всё то, что зримо?
Закружит Москва, запуржит.
Летний Киев в столице зимней
Даже в памяти - неудержим…

Очень скоро слова другие,
Черноты полынной полны,
Потекут на лист из руки моей -
Я забуду и рожь, и льны.

Очень скоро новые люди
На меня поднимут глаза.
И я тоже любить их буду -
Не любить ведь нельзя.

Очень скоро в груди станет тесно,
Искривится усмешкой рот.
И другие, новые песни
Кто-то мной пропоёт.

Ещё Н.Д.

3

А хорошо не в одно непушистое рыльце
Взять ни с того ни с сего и набраться - ведь славно,
Как ты считаешь? Постой, хорошенько порыться -
Есть пара гривен измятых с лицом Ярослава.

И захмелеть разговором, как будто неважным,
Если, особенно, там - розовеет гвоздичка,
Сям - хризантема, а то гладиолусы, скажем.
Ну, за тебя, стихотворная алкоголичка!

Не ерунда, не тверди. Мне ведь дорог твой почерк,
Так что пиши хоть на память - годков через мнадцать
Ты совершенно другая, представь…
                                                               Ну а впрочем,
Всех этих тем - ну их к черту - не станем касаться.

* * *

Это горе мне слишком знакомо.
Я была влюблена целый август.
Нет такого на свете закона,
Чтобы новость не вылилась в давность.

И прошли узкий путь все на свете,
Так и мне - почему не пройти бы?
Я лишь сделаю правку на ветер -
И на том, что вы были, спасибо.

Дождь наплакал в забытое блюдце,
Нарыдал медный таз и корытце.
Да заткнись, кистеперая птица,
Тупиковый виток эволюций!

Ибо сладкоголосая рыба
Сиволапой пичуге не пара.
Дождь залил и сады, и дворы бы -
Улетучивается в клубы пара.

Мой тайник даже не засекречен.
До свиданья, пора, домочадцы.
Да, как правило, август не вечен -
Моду взял сентябрями кончаться.

* * *

Что ли придётся на пестреющей карусели
Безостановочно так и мелькать, вращаться - на кой? -
Среди нахрапистых лошадей, где и сели -
Невским проспектом,
Крещатиком или Тверской-Ямской.

Голову точно кому-то сломя, кругами широкими -
Галлюцинируя: площадей,
Улиц идёшь по рукам, под самыми окнами,
Эй, как тебя там!..
                        Не гони лошадей.

Здесь ведь иные законы, иные правила -
В пруд деревенский уронишь - какая жалость -
И расширяющимися кругами плавными -
Волны пошли -
                         а здесь -
                                        всё сужаясь.

Москва

И всё-таки надо сказать: здрасьте,
                                                               я рада.
Москву я люблю,
                             хотя не особо взаимно.
Москва наряжается вечно, как для парада,
Для державного гимна,
А выясняется, что была на концерте,
Слушала шлягеры -
                                 в гостинице, ресторане,
Казино и борделе.
                     Золотые на солнце церкви
Просыпаются в городе очень рано.

Москва есть Москва.
                                   Она никого не любит.
Ей - той же монетой, да как бы не так!
                                                           Вечереет. Трепет.
За сотни смут дотумкала, стерва: красивой, лютой -
Любят только зверее. Свирепей.

* * *

Громкая тишина верещала вокруг -
Щебет, и трески, и скрипы, шуршание, шорохи...
Где рычажок, чтоб прибавить чуть-чуть этот звук?
Кнопки - которые?

Солнце подвесил паук на тончайшую нить.
Пуст окоём дальнозоркого неба лучистого.
На жесткий диск - самый жесткий из всех - сохранить.
В ночь - перелистывать.

* * *

Столичная водка, столичный экспресс.
Бессмысленный вечный побег.
Вы пейте, пожалуй, но я - наотрез,
Совсем молодой человек.

Огни отблестят, отмелькает река,
И вдвинемся в сумрак равнин.
Кто вещи вокруг по одной нарекал,
Тот сам себе не господин.

Текут облака и текут провода,
И рельсы, как бритвенный рез,
Секут мою жизнь на "сейчас" и "тогда".
Полночный столичный экспресс.