НАСТОЯЩЕЕ современная русская литература

Стихотворения

Вот досочка качается во золотом саду... Если есть холодный красный, так это он Вот же – исходная точка, шлепок акушера, классический вопль, и вперед входит Полоний, радиоактивно светясь Господи, господи, боже ты мой... Допустим так: в лес входит человек... Римма была в Риме... Как ты живешь? Просто... Тщетно губами ища завиток, - легок, неуловим... Бог меня простит, если я улыбнусь? Умирая, будь легок, не будь тяжел... Черная сорока, белые бока... Ты входишь в дом и в темноту – лицо... Ты так долго молчал, что еще помолчать... Время не влага, а белый огонь... Звереть от скуки в городе портовом... Гонсалес, помнишь мавров? Я Гранады... Надо есть витамины... Он пройдет - одинок, гениальный старик... В городе Питере очень любят пиццу... Оранжевые жилеты... Когда из храма уходят люди... мне снилось - плыл... поздний-поздний, ночь уже, не вечер... Качай кошка колыбель... Корабли все плывут... Мороженое, чипсы, орешки, миндаль... Добрый дедушка Ницще... Власть текста, пасть текста, впасть в бегство... Писать - все равно что пачкать... тпль, тпль, тпль... Светит месяц, светит ясный... Желтая лодка по небу плыла... Про Ежа, который хотел быть как все, но не вышло

Вот досочка качается во золотом саду
По узенькой дороженьке я к досочке иду
Скрипит песочек желтенький под ноженькой моей
Я с хлебных крошек лакомых сгоняю голубей
Летите птахи серые по небу высоко
Отмеряется мерою и будет нам легко
Легка как паутиночка кленовая доска
Зачем идешь, ты, сыночка, в чужие берега
Ведь каждая прожилочка на досочке видна
Направо шаг – могилочка, налево – тишина
Иду играться, маменька, во золотом саду
Там звери удивительны и птица какаду
В глазах кружатся сосенки, и небо, и земля
И только плачет изредка железная петля
О чем-то ветры шепчутся, сплетаясь в вышине
Цветут, сгорают яблони - все в розовом огне
В тягучий воздух сыплется и облетает цвет
Идет бычок, качается, бычку семнадцать лет

***

Если есть холодный красный, так это он
На жемчужном ноже закровавился небосклон
Раздувает белесые жабра – облака
И багровы сперва, остывают снега
Воздух тих и спокоен, не трогает даль
Белье сушит и крошит зубную эмаль
Синь от леса волной набегает - густа, глубока
И на небо луна выступает, держась за бока
На ворованный свет и щедра и кругла
Извлекает из снега экстракт серебра
Все сверкает, горит, во все стороны - кинешь взгляд
Убегает вперед, и летит, возвращаясь назад
И на месте кружит, торжествует прозрачная тьма
Сепарируя воздух от тверди и мысль от ума
Злая звездная мелочь запуталась в черных ветвях
Кто там бродит во мгле, в этих белых полях?
Рассыхается мертвое дерево, рвет тишину
Каждый выдох с пространством вступает в войну
Зарастают льдом стекла, сжимается в точку ртуть
И неспешно течет вокруг яблони Млечный путь

**

Вот же – исходная точка, шлепок акушера, классический вопль, и вперед
Бег сквозь слепое пространство и зрячее время, точнее полет
Вниз – от рождения, пронзая мгновения разомкнутым родничком
Первое, что ты сказал, было так не похоже на «ОМ»
Угол падения с каждой секундой все более девяност
Тело, попав в притяжение смерти, пускается в рост
Прожитый миг добавляет ума, и, конечно же – высоты
Кем прилетишь и когда разобьешься – не ведаешь ты
Лучше в начале – едва ли получится скорость набрать
Пусть тебе тридцать, а лучше всего – двадцать пять
Да, погорюют, поплачут, - «в гробу он такой молодой»
после ты станешь землею, червями, травой и водой
многажды хуже, когда прожитые года – это воздуха километр
Давят на стопы, вгоняя в пике, и в сверхзвук, и в сверхветр
Сколько бы скорости телу ты не придал
Кафельной твердости смерти никто никогда еще не прошибал

**

входит Полоний, радиоактивно светясь,
то есть, вбегает, жестикулируя и смеясь:
Гамлета больше нет, - вычеркнут из таблицы.
Фрейлины в горе закрыли хиджабами лица.

Трап, самолет, Гильденстрен, Вашингтон.
Бодро звучит в телефоне восточный рингтон.
На голове повязка цвета травы.
Это послание Клавдия-аятоллы.

Знающий знаки его да прочтет:
встретивший принца - пусть принца убьет.
Страхи, вопросы, сомнения необходимо забыть,
если прикажут, то следует выбрать - «не быть».

Йорика череп хватает зубами за кисть.
Вот где таилась погибель, неверный – молись.
Вьется по небу за F-16 арабская вязь.
Подпись: Полоний, радиоактивный князь.

**

Господи, господи, боже ты мой
душно и глухо осеннею тьмой
сердце зажалось в грудинном углу
словно ребенок в детском саду
плачет "ну что не приходят за мной"
Господи боже - я тоже умру?

**

Допустим так: в лес входит человек
Лес зимний, белый, выстуженный лес,
Где голые, прозрачные стволы
Берез как будто проступают из-под мглы
ветвей, что истончились до черты,
где воздух приобрел кристальный вес
и все оттенки звука отдает,
едва в него заронится намек:
чуть слышный треск коряги под ногой,
и нежный хруст заиндевевших зерен мха,
скрип ветви, - той, что отвела рука,
вздох, кашель, пенье топора,
когда железо задевает плоть
древесную, и сыплет серебро
своих шагов слепое эхо
средь белых геометрий леса,
и осью первой видится земля,
вторая – вертикаль ствола,
декартовых систем координат
вдруг вырастает целый сад,
и чертятся параболы в глазах
кривых берез, и до излома сжат
в них каждый мускул,
каждый целлюлозный нерв,
и человек глядит – сначала вверх
потом на землю, снова вверх, молчит,
и безъязыкое доныне – говорит,
и безымянному даются имена.
Он видит прошлое, несет его волна
к истоку всех его вещей,
и он осознает, что дело в ней,
в березе, что согнулась до земли,
до оси «х», стремясь уйти в нули.
В изгибе том – страданье и покой,
воздухоток пронзительный - струей
в гортань втекает; холод, фриз,
и человек превыше
собственного роста
выкатывает слово изнутри.
Должно быть, так рождаются
березы Фроста.

**

Римма была в Риме
И в экстазе, как в гриме
Подругам она хвалилась,
Что, мол вот, смогла, добилась
А Мирра мечтала о Мире
О той поднебесной квартире,
где кормят с балкона словами
ангелов и голубей
и не плывет в руки
там веник,
пылинки от скуки
сами слипаются вместе
в четко назначенном месте
где указала Мирра
пахнут рука смирной
и можжевельником четки
от мусора избавляться
следует спецлебедкой
Чтобы потом, из кабины
Следить за огненной нитью
Режущей небо над Римом
Над Римини, над Бергамо
Венецией и Миланом
И загадав желанье
Римма таит дыханье
звезды она считает
И думать предпочитает
Что это хорошего толка
знаменье
... у Мирры - уборка

**

Как ты живешь? Просто
приношу дрова, топлю печку
свет отрубят, зажгу свечку
и спадает с сердца короста

Как ты спишь? Довольно крепко
Спят коты на твоей подушке
и всю ночь дребезжит оконце
снегом дом засыпает до верха
Поднимаешься как ты? Хмуро
опять снился сюжет без цели
"два дельфина куда-то летели"
А в окно солнце тычется дурой
растопырило белые пальцы
подпалило поля, сугробы
мне не счесть серебра, чтобы
о тебе не думать и дальше

топором по льду и насту
вырубая картину будней
мои дни стали коренастей
зато ночи - куда беспробудней

вот и этот прошел, пуст и полон
ночь темна, только с краю брезжит
и по краю, ныряя в холод
за дельфином дельфин круги режет

**

Тщетно губами ища завиток, - легок, неуловим
Следуя запаху тертой хны, выдохни в рыжий дым
Вот они – родинки-родники, каждую перебирай
В черной воде за оконным стеклом едет троллейбус в рай
Синие искры, звездопад, тусклый металл очков
И беспрестанный нервный ход, ритм воробьиный - зрачков
Брось все изгибы, бархат и дрожь, дело не в этом, прости
Рядом с сутулым мужчиной идет девочка лет десяти
Ветер вдоль пирса, холоден и зол, ветер мужчина обнял
И в рукавах, словно в рыбном садке, воздуха бьется вал
Девочка счастлива, он – вдвойне, ветру не привыкать
Детство – тугой часовой механизм, взрыва не угадать,
Черен песок в наших дивных часах, черен и неисчислим
Как же мы движемся в этих песках, прочь от себя самих?
Слепо, на ощупь, мертвее камней, что вокруг Солнца кружат
В черной воде за оконным стеклом едет троллейбус в ад
Галька скрипит, обжигает стопу, галька не держит след
Жаркое марево скроет тебя, берегу края нет
свет бы соленый выпить до дна - только не хватит взгляда!
..все хорошо – и накроет глаза мягкой руки прохлада

**

Бог меня простит, если я улыбнусь?
В небе облако – рождественский гусь
Следом сразу – пасхальным яйцом
По-над лесом катится луна колесом
Вдаль летит сорока – белы бока
По утрам еще слышен хруст ледка
Но все яростней чернота земли
И по ней, вприпрыжку, скворцы-угли

Вот туман поднимается от реки
Догорают звезды-огоньки
Я гляжу на них, и не так болит
Что есть сил улыбаюсь, может, простит?

**

Умирая, будь легок, не будь тяжел.
Потянись с кровати - кто там пришел?
Потянись, как тянется душа,
карамельку помнишь? Развернуть, шурша,

и скатать бумажку в легкий комок.
Кошку помнишь? Вот она, у ног.
Подскочила, схватила, давай играть.
Потянись как кошка, когда умирать.

Молоточки в горле у соловьев,
седина, растерянность сыновьев,
занавеска плещется у окна,
потянись, как тянется весна.

Под подушкой книжка, очки в футляр.
Смерть бывает куб, а бывает – шар.
Тихо воздух в комнате течет.
На кровати тело – почти не в счет.

В изголовье стынет забытый обед.
Отчего так светел этот свет?
Бесконечны и радостны зеркала.
Потянись что есть сил, - она пришла.

**

Черная сорока, белые бока
Речка у деревни так неглубока
глянешь – по колено, ступишь – по ремень
в черный омут ива окунула тень
Дом стоит высоко, на крутом холме
там оконце светит, и мигает мне
Осенью туманы, а зимой пурга
Месяц тучи режет, словно след плуга
Там небесный пахарь, клевер-селенит
И звезда Венера восстает в зенит
Пахарь зерно сеет Млечного пути
Чтоб до дома ночью смог бы я дойти
Муромской дорожкой, на кривой козе
свесив книзу ножки, едет к нам Басе
желтолиц и светел, кисть его тонка
кимоно протерлось, грязь у рукава
Опадают листья, видно, вышел срок
осень уж остыла, кутерьма сорок

**

Ты входишь в дом и в темноту – лицом
как воду погружаешься, знаком
здесь каждый камень, каждый угол стен
Орех растет сквозь полог над двором
И по нему, меж звезд, плетется виноград
И ты идешь наощупь, наугад
Как будто ищешь сонною рукой
Как выключатель, памяти тот ряд,
Младенческий душевный строй
Хранящий образы, вот голос твой
Едва ли громче цвирканья цикад
И горлицы поют в древесной тьме
должно быть о тебе, тебе, тебе
стучит калитка глухо, дремлет сад
запал за тучи месяц-ятаган
заколот тучный ягнец, сгинул пан
в степях, где сколько не гони - одни столбы,
грунтовки, пыль, кошар далекие огни
и лесополос страшные глаза
белесые сухие небеса
до горизонта белые поля
пылающей пшеницы, ей земля
ни капли своей влаги не дает
она стоит, она шумит, она умрет
и упадет в железные тиски
зерно отдав, медлителен полет
стервятника над сонным хуторком
и ты идешь, ты молча входишь в дом,
как в воду детства, тихо, не спеша
акации над головой шуршат
застыл в зените солнечный зрачок
термометр застыл на сорока
и тени жаркие не остудят виска
и никогда не замолчит сверчок

**

Ты так долго молчал, что еще помолчать
Для тебя и не в труд и не внове
И так жил, узнавая – трудней "не сказать"
Чем плодить суесловье пустое
Карандашного грифеля твердость и хруст
Серый ластик – упругость и скрип
И упрямую ручку кругами черти
О вспотевший ладони изгиб

Распиши свою жизнь, распиши свою смерть
Распиши все на свете вокруг
Фиолетовый жук на булавке застыл
Фиолетовый чертится круг

В серых клеточках – цифры, значки, пустота
На полях – геометрий зрачки
Осторожней, смотри, не запачкай щеки
Поправляя ладонью очки

Шаг, окно за окном – разграфлен коридор
За спиной – класс безликих теней
Ты б за добрый мушкет и лихого коня
Отдал сто полновесных гиней
Веет с желтых страниц позабытой судьбой
«пять лет в Индии, письма из дома...»
И захлопнется белая дверь за тобой
Как обложка потертого тома

Раздевалка – внизу, сменка – тот же крючок
(а под крышею - библиотека)
Вытравляй из себя и вертись как волчок
Не изжить тебе школьного эха

**

Время не влага, а белый огонь
хворост пространства горит в его топке
Знаешь - вот так и твоя ладонь
сотлеет, сожжется до черной корки
Впрочем, в земле – миллионы утроб
в каждой пылает чей-то гроб

Тот, кто считал время водой
Вырос средь серого, бил прибоем
В уши его - Финский залив
Галька обкатана, лица обглоданы
Видом бескрайних перспектив
Где из пейзажа изъят мотив
В городе этом, где каждая улица
Нагло тебе, по-кошачьи, щурится
Воздуха мертвых мышей нажралась
И беспощадно у ног разлеглась
Шаг по проспекту – в разомкнутый ад
Камень за камень, фасад за фасад
Отдал бы с легкостью, - каждый фальшив
Всякое слово уносит назад
Тяга движенья по здешним прямым
Ты никогда здесь не будешь один
чуть оступившись за черный порог
Гонишься ветром по мостовым
Да, зеркала, зеркала, зеркала
Бейся ладонью о парапет
Ртутнотекучая зыбкая мгла
Мнет и мусолит твой силуэт
Прочь от воды, в перекрестье углов
Прянешь упрямо немеющим лбом
Эхом шаги свои в стены дробя
В арке нагонишь кого - не себя?

**

Звереть от скуки в городе портовом, пить ром и граппу и за ляжки девок щупать, крошить эфесом зубы пьяной черни, кровавить сталь об благородных донов, и между дракой и попойкой вдруг прослышать, что где-то набирается команда, головорезов и отчаянных рубак, чья мать - Испания, отец - проклятый океан. Наутро же в плаще, прикрывши локтем дыры, широкополую на бровь надвинув шляпу, чтоб спрятать ссадину – подарок Хуаниты, к столу вербовщика явится, чтобы вензель – фигурный, родовой, послать вослед крестам и черным закорючкам.
Потом блевать в волну - отвык от качки, ведь года два, казалось - два столетья! Топтал земную твердь бесцельно, "прочь, бляди! " - отстранять рукой небрежно, всю шваль,
что жалко сбилась подле борта. Утерши рот, глядеть на облака и небо, что туго запеленуты в сей парус, и чуять медленно, болезненно, с похмелья, как веет ветер и пульсируют виски, и хмарь плывет в глазах, и чайки воют, упадая в волны,
невыразимо круглы паруса, в них будто что-то вызревает, как слеза, что ветер выдует из глаз, как астурийское, да, я сказал бы - тайна, если б знал науки, но по чести сказать, я в Саломанке больше пил со скуки, чем перья грыз, да черт бы с ней - с латынью, с гусями, Римом, Аристотелем - язви его Исусе, послушай, брат Гонсалес, ты не промах, рука твоя бросает кости так, как нажимает на курок мушкета – твердо, мы не чета всей этой шелупони, давай держаться рядом, ведь в законе, Христовом говорится – возлюби, ты ближнего как самого себя, а кроме шпаги и мушкета я тебе лишь одному довериться могу, так вот рука моя и мой клинок, договорились? - с нами Бог, и адмирал, куда он нас ведет, когда бы я знал, я был бы звездочет, был мудр, был чист и седовлас, но мир не знал чертей страшнее нас, что? дикари? все дикари младенцы, пред нашей мерзостью и адовой смекалкой, Гонсалес, погляди на эти рыла - жалко, мне станет даже палача, рискни он встать меж ними и добычей.
Сожрут? Туземцы? Только Смерти глотка меня способна проглотить, Хуан де Вега, по прозвищу «Два человека» не по зубам ни дикарям, ни этой бездне, ни здешней тверди, ни божкам, раскрашенным как глиняный горшок.
Лишь был бы порошок, тот, что зовется порох, а подмочим, то не беда, и наголо клинки, и ну давай пластать их в две руки, бой что молитва - в нем не помню я себя, что там кричат, неужто бы земля?!

*

Гонсалес, помнишь мавров? Я Гранады
– падение юнцом запомнил, рады,
все в доме были, ну а мы с Диего шутки ради,
слугу Али измолотили,
да так, что на его чернявой роже,
еще черней кровоподтеки проступили.
Я после с ним столкнулся за беседкой,
он плакал, мавр - и плакал, редко,
катились слезы по его лицу,
как капельки смолы по лику древа,
хотел я было крикнуть – мавр боится тумаков,
мавр трус, но он был не таков,
ведь помню, как хлыстом рассек ему я бровь,
а он в ответ лишь молча вытер кровь,
я промолчал тогда, ушел, а после позабыл,
но вот теперь я думаю, что понял –
он плакал не от боли, оттого,
что пала пестроцветная Гранада,
и все эмиры в Африку уплыли.
Взгляни, - вот так же плачут эти воины,
гляди, вон тот, в простеганных доспехах,
ну, с опахалом на башке,
его лицо блестит на солнце,
такой же мне чуть голову не снес,
там, на маисовых полях, ты видел их мечи
- в них черное стекло острее стали,
а раны, Господи, такие,
что лучше бы тебя не родила,
на божий свет родная мать.
Там, на полях, они дрались как бесы,
вставало двое на пустое место,
взамен упавшего, но мы были страшнее,
ты помнишь конную атаку,
когда живые позавидовали праху,
уже погибших, мы летели так,
как будто не касались, коней копыта некрещеной тверди,
казалось - мир стоит, и в не6е стыли птицы, смерти,
то топот был, и нашею рукой святой Саньтяго вел, никак иначе, верьте,
и вам воздастся, так Христос сказал,
и верю я, что мир сей он нам дал,
как вотчину и царство, слово,
господне донесем мы до любого,
до каждой размалеванной башки.
Я пику в первого всадил почти что до руки,
потом не помню - свалка, грохот, вопли,
тела как медь, и мы звеним по этой меди что было сил,
мы топчем руки, ноги, перья, и тонкий человечий - конский крик,
мне сердце режет, и ответный рык,
рождается, но меч застрял меж ребер дикаря,
и, обезумев, вдруг кидаюсь я,
с руками голыми к вождю, тому, в доспехах,
ты не поверишь, это дичь, но я от смеха,
себя не помнил, хохот разбирал,
меня столь сатанинский, этот бал,
творившийся вкруг нас, сей адский маскарад,
для нас разыгран был, и мы на нем царили - боги,
и зря они стояли на дороге.

**

Надо есть витамины,
И не нужно болеть
Этот день – слишком длинный
Отзвенел в свою медь
Электричка устало
Уплывает во тьму
По движенью состава
Пробирайся в дыму
Чадных тамбуров, двери
Закрывай позади
Огонек сигареты
Тускло тлеет в груди
Закурить не найдется?
Извини – не курю
За вагоном «октябрь»
Место есть ноябрю
Где стоп-кран и где схема
Едет или стоит,
этот поезд, напевно
просит есть инвалид
с ним пройти по вагонам
рвать гармошки бока
в целлофане пакета
звенят три медяка
Не печалься, мой милый
Контролер не придет
Полыньи черных окон
Затянул тонкий лед
Чей-то голос усталый
Тонет в шуме помех
Есть на этом маршруте
Остановка для всех

**

Он пройдет - одинок, гениальный старик
Следом муза его, сумасшедший язык,
Не касаясь стены, переулком скорбя
Не звезда, а фонарь светит в створе дождя
Он уходит туда, где нас нет, нам нельзя
Он пройдет, одинокий забытый старик
Вдоль воды, по граниту, и выйдет на Стикс
Что в пределе любой поднебесной реки
Ни конца, ни моста, только душ огоньки
Каждый светит здесь тем, что сказал
- так реки!
Мимо Леты проходит, сутулясь, старик,
Безымян, но гортань еще помнит свой стих
И подушечки пальцев, как прежде, зудят
но рефреном волна - «забывая себя
забывая себя, забывая себя»
Безучастно пространству отдав силуэт
И чернильную вечность в аорту впустив
Он проходит – не бог, человек, не поэт
Просто сбивчивый, нервный, с нажимом
курсив

**

В городе Питере очень любят пиццу
и блины
этому нельзя не удивиться
со смутным чувством вины
Ладно бы пицца - блюдо нерусское
Питеру сродни
Расстрелли, каналы, Венеция узкая
родственники они
Но отчего же, скажите на милость,
эдакое множество блинов?
Или в России что-то сменилось
основное из основ?
Чухонская громадина
дитя лупоглазого Петра
есть блин, причмокивает
а в блине - икра!
А моя Москва преславная
Богу пятки крестами щекочет
стозвонная, стоглавая
а есть блины не хочет
Давится сосисками
врубается в шаурму
не подходя и близко
к дырчатому блину
И в изумленье почудилось
блин - он ведь как народ
как Платон Каратаев
покорно ложится в рот
Как Неточка Незванова
как русской мужик Левша
всяк пальцем в бок тычет
съесть его спеша
Масло, как кровь народная,
по щекам течет
а ироды безродные
отправляют в рот
и Неточку, и Платона
и мужика Левшу
Раскольникова Родиона
Арину Родионовну
Употребляет народ
Питер во всяком виде
классы, прослойки, сброд
интеллигенция не в обиде
Тише моя душа
в небе лети голубицей
Москва тоже хороша
не с маслом съест, так с горчицей
И осознав вполне
людоедскую суть двух столиц
успокоенный иду,
отведать сырных пицц

**

Оранжевые жилеты
Чешут снег лопатами
Неторопливо медленно
Делаясь горбатыми
Тихое небо - смертница
в проводах путается
оранжевые жилеты
чешут лопатами улицу
ржавые километры
мотаются на зрачок
мусор, гавно, нервы
побереги дурачок
дальше, все время дальше
мимо плывут столбы
эти вечные грабли,
ждут свои крепкие лбы
граффити вместе с матом
голосуйте за..
сами подставьте в строчку
новые образа
серый бетон, серый
снег, мышиный век
возле ларька в луже
пьяный человек
вдруг приехали, вышел,
гарью титана дыша
ветер обжег скулы
где-то скулит душа

**

Когда из храма уходят люди
то по ступеням тихо
как сон в полудень, приходят травы
шептать, молиться
и молча плакать на всенощной
росой ночною
и ангел светлый, спадая с неба
лучом закатным
перстом крылатым их троекратно
благославит
и причастит вином и хлебом

**

мне снилось - плыл
ступней касались
лишь завитки
загривков облаков
пятнало солнце глаз
студил ресницы иней
был свет нездешний
воздух синий
как будто сумерки Богов
уж близились, и плыл
разматываясь нитью
по небесам
кровавой шерстяной
гудит она под ветром
и волной
бежит по нити дрожь
из точки отправленья
из пункта А до пункта Б
волненье
так снилось - плыл
и взгляд отвесно падал
на дно озер небесных
облак впадин
и лес как водоросли
дрожал
и тени облаков
торжественно
влеклись по полю
прозрачным ветром
как тени глыб
как сомны рыб
как соны рыб

**

поздний-поздний, ночь уже, не вечер
месяц август, лето на исходе
здесь за плечи обнимает ветер
по Ходынке лишь таджики бродят
разворочено нутро былого поля
дождевой водой залиты раны
где Василий Шуйский бился с вором
клювом вертят башенные краны
празднества веселой Катерины
царские гостинцы Николая
..стольких москвичей передавили
лучше жить, того не вспоминая
как взлетал с аэродрома Фрунзе
Чкалов, чтоб уж больше не вернуться
будут здесь дома, музей с бульваром
и на этом точка.
Всем заткнуться.

**

Качай кошка колыбель
За окном поет метель
Светлый ангел пролетит
И снежок посеребрит

Качай кошка колыбель
На дворе стоит апрель
Тонкий месяц над водой
Заберет тебя с собой

Качай кошка колыбель
У окошка вьется хмель
Не придет сюда волчок
Подрастай скорей, сынок

Качай кошка колыбель
Летит в небе журавель
Зарастет травой порог
Вот и вырос мой сынок

Качай кошка, колыбель
Ниже дома гнется ель
Месяц унесла вода
Колыбелечка пуста

Качай кошка колыбель..

**

Корабли все плывут
Позабыв о земле
Под ногами,
пройти по колючей стерне
иль по пеплу,
найти самый ржавый, но гвоздь
корабли все плывут
это сон – не сбылось
и дыхание наше полнит паруса
в синем небе качаются мачты-кресты
моя шаткая лодка - щемящее «я»
безнадежно затеряна в просинь воды

**

Мороженое, чипсы, орешки, миндаль,
пиво, кальмар, полосатик желтый,
семечки-жвачка, к вам,
обратиться хочу, братья и сестры.
Хочу привести одни слова
– Боженькиного завета:
относитесь к людям так,
как хотели бы,
чтобы относились к вам, за это
- помогающий людям попадет в рай.
Это закон энергий.
Возвышаясь и радуясь чужой беде,
сами испытаете горе, в ответе
– будете, милые, на том,
ну и конечно, на этом свете,
семечки-жвачка, орешки, миндаль,
и полосатик цвета смерти.

**

Добрый дедушка Ницще,
забери меня отсюда
здесь все крестят лоб
и плюют в Иуду
на могилки юродам
кладут монеты
отмолиться богу
которого нету
И от «умер бог»
до «Христос воскресе»
здесь короче путь
чем от обедни к мессе
Милый деда Ницще
В сумасшедшем доме
Вспомни обо мне
Протяни ладони
К моему лицу
К седым ресницам
Забери в Европу
В тихий город Ниццу
Будем мы сидеть
На скамейках узких
Лебедей кормить
Есть багет французский
Нету сил терпеть
мракобесье русских!

**

Власть текста, пасть текста, впасть в бегство, один к ста, пропасть белого теста, цвета без места, без масти, без вкуса и сласти, жадною жаркою пастью сосущей мне пальцы, пасть перед пастью, вдрызг на колени, на кости, на костные мозги, распята на пяльцах нить моя вьется в истерике слово, что не вмещает всего без остатка, усадка, оснастка и дифферент по правому борту;
я беременным китом ухожу на глубину, хлопая винтом по воздуху, аплодисменты без звука, коан разгадан, теперь разгадайте отгадку, синие пузыри щекочут мне брюхо, внутри недоношенным китенком ворочается смысл, я вминаю себя в океан, планктон трепещет во рту, я свинцом вою и ультразвук рикошетит от дна, ущелий и скал, рисуя рельеф во тьме без воздуха и звука, и шире мой оскал, я нашел, что искал, я понял – в черноте возможен вдох

**

Писать - все равно что пачкать
чернилами в метро
людей, проходящих мимо,
сжимается нутро
от грохота, невыразимо
то,
чем железо полно
и люди чем полны -
будто с другой стороны
из тьмы

**

тпль, тпль, тпль
капли
курль, курль, курль
журавли
ляп, ляп, ляпает нелепо Стёпь Тяпкин
мельком глянул на лепнину
А ему ляп в лоб!
- капель!
мысль мыслит Стёпь
Оглянулся
Тюль по стеклу льется
Журавель курлит
Ель и та вся разлапилась
Зеленью светлей облепилась
Лепота!
И мыслит Стёпь
Надо чтоб теплей
И давай теплицу теплить
стеклицу стеклить
светлицу ладить
Ладит-лепит
Не ленится
И тут глядь!
синица на теплице
голубица на стеклице
и неизвестна науке птица на светлице
и все с крыльями!
Умилился Стёпь
лепилку бросил
налился всклень
и давай ликовать
любо мне? любо!
Вольно мне? Вольно!
Весла плишла!
Холосо!

**

Светит месяц, светит ясный
Звезды светят - из окна
Видно, как мерцает спутник
Воздух тих, и ночь нежна
Спят усталые лягушки
Наоравшись, у пруда
Воробьишки-побирушки
Собираются в стада
Хомяки храпят в халатах
За щекой зерно храня
Запах снов как запах поля
Увлекает вдаль коня
Спят вороны и вараны
Журавли, собаки спят
Кошки, мышки и бараны
В обе дырочки сопят
В черном небе месяц звонкий
Наклонился, из ковша
Льется молоко ночное
Тихо льется, не спеша
Даша спит, ей снится море
В лунных кратерах вода
Разноцветные дельфины
В фиолетовых садах
Шепчут лунные ракушки
Чепуху – кто их поймет?
И, поймав конька морского
Даша по небу плывет

**

Желтая лодка по небу плыла
Желтая лодка - тиха и кругла
Круглая палуба, круглый компас
Круглого хлеба в трюме запас
Круглый бочонок на круглой корме
Круглые кружки на круглом столе
Круглых матросов круглый старпом
Строго накажет за выпитый ром
Круглый котенок гоняет клубок
Круглому коку снится Бангкок
Юнга прекруглый на круглом борту
Круглым сачком ловит рыбку-звезду
В темной воде льдинки тонко звенят
Остро сверкают, опасно манят
Сонно качает руль рулевой
Круглую лодку ведет он домой
Черный, круглеет под ней океан
Кольцами дыма пыхтит капитан
их он считает - и весел и пьян
Желтая лодка плывет сквозь туман

Про Ежа, который хотел быть как все, но не вышло

Давай поженимся, сказал Ежихе Еж
Совьем гнездо и выведем ежат
Представь себе – гулять пойдешь
А за тобой они гурьбой спешат

Ах, не могу, мой милый славный Еж!
Меня уже сосватал Дикобраз
Колечко подарил, и эту брошь
И через месяц свадебка у нас

Жить незачем, подумал бедный Еж
На свете нет любви, я утоплюсь,
Преострый в сердце мне вонзили нож
Хотел жениться, на реке женюсь

Река звенела и тихонечко текла
Еж сел на бережку, ни жив, ни мертв
Вот что-то дергает и колется в боку
А что такое, сам он не поймет

Прощайте яблочки, прощайте деревца
Прощайте желуди и вкусные грибы
Прощай и ты, что мне была мила
Уйду на дно, под толщу злой воды

Сказал, и кинулся колючей головой
С обрыва кручи вниз, в водоворот
И шелк речной накрыл его волной
И вот наш Еж уж больше не живет

Но вдруг его незримою рукой
Точней спиной, костистым плавником
На воздух вынесли, и плыл наш Еж как Ной
Точнее, как Иона – с ветерком

Живи же Еж, не знай беды и тьмы!
Гремело и сверкало все вокруг
Когда ступил он слабой лапкой на песок
Над ним все шире расширялся звонкий круг

мерцающих и радужных стрекоз
и трепетали листья в вышине
бросая сеть изменчивых теней
А Еж сгорал во внутреннем огне

он прозревал движение корней
зигзаги ласточки, что вечно небо жнет
круженье мух в затоне, бег зверей
и равнодушного стервятника полет

Так он простил и полюбил весь мир
И нанизался на него собой
Приноровился, фыркнул, вытер нос
Взвалил на плечи, и понес домой