НАСТОЯЩЕЕ современная русская литература

Роман «Братья Карамазовы», как опыт христианской антропологии

Выявление в романе скрытой структуры, описывающей человека в его тресоставности (дух, душа, тело) и размышление о том, зачем, собственно, автор создал этот план в романе, является целью данной работы. Прежде всего, позволю предположить, что замысел этот принадлежит именно автору, это не случайно образовавшаяся троичность, не плод культурной или подсознательной установки, но специально и сознательно созданная Ф. М. Достоевским концепция, основанная на христианской антропологии для детального рассмотрения действий человека и его взаимоотношений с социальной средой, иным человеком и Богом. Слишком уж детально прописана эта «скрытая» линия повествования, слишком уж подтверждает она взгляды писателя на жизнь и любовь, смерть и убийство, смертную казнь в частности.

По гностической и аскетической классификации I – IV вв. по Р.Х. люди делятся на три основные категории: соматики (от греч. сома - мясо, плоть), психики (от греч. псюхе - душа) и пневматики (от греч. пневмо - дух, воздух). Однако, понимание этой классификации эллинистическим «гносисом» и раннехристианской аскетической традицией весьма различно. Возьмем более близкую нам и актуальную для автора романа позицию, согласно которой все три составляющие даны любому человеку: «Совершенный человек ... состоит из трех - плоти, души и духа: из коих один, т.е. дух, спасает и образует; другая, т.е. плоть соединяется (с духом (В.К.) и образуется, а средняя между этими двумя, т.е. душа, иногда, когда следует духу, возвышается им, иногда же угождая плоти, ниспадает в земные похотения.» (св. Ириней Лионский «Против ересей» V , 9:1). Итак, с христианской точки зрения пневматик, психик и соматик – человеческие типы с той или иной главенствующей составляющей: духом, душой (разумной, способной выбирать) и плотью (телом).

Мы будем рассматривать братьев Карамазовых как единого молодого человека, страстного и духовно беспокойного, центр его смещен к низу, «земляной силой» скован дух. Триединый Карамазов – это человек во всей полноте своих переживаний, мотиваций, откровений, любви, веры, упований, рассматриваемый в построенном автором мире, в действии. Дух человеческий, искра Божия - это Алексей. Мятущаяся душа, искушаемая дьяволом, не примиренная и сложная - Иван. Тело не просвещенное ни светски, ни духовно – Дмитрий. В этом смысле образы братьев статичны, каждый представляет свою часть человеческой природы от начала и до конца произведения, притом, что обстоятельства и, сам троичный герой изменяются постоянно.

Надо сказать, что в Скотопригоньевск (город, в котором разворачивается действие романа) Иван Федорович, в интересующем нас плане — образ души, приезжает «отчасти по просьбе и по делам своего брата, Дмитрия Федоровича» * — образ тела. Согласно вышеприведенной цитате из св. Иринея, душа «ниспадает в земные похоти».

«История одной семейки»

Все трое Карамазовых происходят от одного отца, однако, Иван и Алексей рождены от второй жены Федора Павловича тонкой, верующей и невинной, беззащитной страдалицы «кликуши», а Дмитрий - от первой, женщины эмансипированной, своевольной и страстной. Таким образом, младшие Карамазовы по природе (по матери) ближе друг другу. Сфера их интересов, казалось бы, вне материального мира. Душевный и умствующий Иван погружен в рассмотрение горизонтали межчеловеческих связей, Алексей же исполняет свое назначение только на вертикальном пути ученичества и учительства. По смерти Старца надежная и прочная нить, связующая его с Богом, казалось бы, порвана, но это только повод раскрыть в себе гетерономную (И. Ильин), самостоятельную религиозность.

Однако и Алексей с Митей сходятся в простоте своей, как духовная и материальная сферы, будучи не сложны, не походят на душевную область (Ивана) со множеством мотиваций и недомысленного желания втянуть в свою интеллектуальную дисгармонию простые не интеллегибельные явления, такие, как Алешина вера или Митины сила и страсть.

Воспитание их весьма различно и характерно. Детство и юность Мити автор описывает, механически перечисляя события:

«Юность и молодость его протекли беспорядочно: в гимназии он не доучился, попал потом в одну военную школу, потом очутился на Кавказе, выслужился, дрался на дуэли, был разжалован, опять выслужился, много кутил и сравнительно прожил много денег».

Отец характеризует его через внешние признаки:

«... легкомыслен, буен, со страстями, нетерпелив, кутила...»

В рассказе о юности Ивана преобладают психологические и личностные характеристики, описание его становления и поражения родовым грехом:

«... рос каким-то угрюмым и закрывшимся сам в себе отроком, далеко не робким, но как бы еще с десяти лет проникнувшим в то, что растут они все-таки в чужой семье и на чужих милостях и что отец у них какой-то такой, о котором даже и говорить стыдно...,

«... стал обнаруживать какие-то необычайные и блестящие способности к обучению...»,

«в первые его два года в университете пришлось очень солоно...» и проч.

Об Алеше автор сразу предупреждает, что рассказывать о нем «всего труднее» благодаря такому «странному пункту»: предстает он пред нами в рясе послушника. Этот «пункт» и определяет рассказ об Алеше, как объяснение его взаимоотношений с Богом и старцем Зосимой к которому он «привязался всею горячею первою любовью своего неутолимого сердца». Вообще Алексей натура простая, цельная:

«Едва только он, задумавшись серьезно, поразился убеждением, что бессмертие и Бог существуют, то сейчас же естественно сказал себе: «Хочу жить для бессмертия, а половинного компромисса не принимаю».

Прочтя в Евангелии слово Христа «Раздай все и иди за Мной, если хочешь быть совершен». Алеша и сказал себе: «Не могу я отдать вместо «всего» два рубля, а вместо «иди за мной» ходить лишь к обедне».

От кого он услышал Благовестие - не сказано. От старца ли, на службе ли открылся его слух Св. Писанию, но сам акт веры несомненно был, как мне видится, обращением духа человеческого к Богу, совершающемуся, зачастую с ангельской быстротой, поскольку сей «пневматик», по слову самого автора «если бы он порешил, что бессмертия и Бога нет, то сейчас же пошел бы в атеисты и социалисты...».

Воспитание и образование не важно в образе Алеши. Его знание неинтеллектуально. И позже с мальчиками говорит он не как простец, «как власть имеющий, а не как книжник» (Матф.7:29) от боли и любви сердца.

Телесный уровень. Страсть

Для Мити не важны тонкости, нюансы, душевные спазмы. Плотские, цельные мотивы движут им: три тысячи рублей нужны ему не для богатства, не для будущего предприятия, но, чтобы можно было увезти любимую, в которой его пленил некий «изгиб тела» и те же три тысячи для того, что бы отдать долг и не быть подлецом. «У меня деньги - аксессуар», - заявляет он, но деньги этого не прощают.

Дмитрий Федорович не считает, ум его идет на поводу у желаний и темной страсти. Для примера приведу его диалог с Алешей, где Митя посылает брата к отцу за тремя тысячами:

«- ... Я тебя к отцу пошлю.

- К отцу?

- Да, к отцу... У него три тысячи и спроси.

- Да ведь он, Митя, не даст.

- Еще бы дал, знаю, что не даст. Знаешь, ты, Алексей, что значит отчаяние?

- Знаю.

- Слушай: юридически он мне ничего не должен. Все я у него выбрал, все, я это знаю. Но ведь нравственно-то должен он мне, так иль не так? Ведь он с материных двадцати восьми тысяч пошел и сто тысяч нажил. Пусть он мне даст только три тысячи из двадцати восьми, только три, и душу мою из ада извлечет, и зачтется это ему за многие грехи! Я же на этих трех тысячах, вот тебе великое слово, покончу, и не услышит он ничего обо мне более вовсе. В последний раз случай ему даю быть отцом. Скажи ему, что сам Бог ему этот случай посылает.

- Митя, он ни за что не даст.

- Знаю, что не даст, в совершенстве знаю. А теперь особенно».

Митя сладострастник, ему безразлично будущее, он живет здесь и сейчас. Его понятия просты: если вопросы чести, - то вор или не вор, подлец или благородный, если любовь, - то страсть, сметающая все на своем пути без различения добра и зла. Он не может принять простейших общественных правил и лукавых светских условностей. Психологии он боится, душевный уровень, анализ и самокопание ему чужды: «… черт дери всех шпионов сердца человеческого!», в себе он не разбирается, но жжет себя или, даже лучше – терзает, как зверь терзает мясо.

Если ему нужны деньги, то он не понимает, как же ему дворянину и отставному поручику Карамазову не доверяют трех тысяч взаймы, да еще под столь верное обеспечение, как его мифическая Черемашня, которая, может быть, «и шести тысяч стоит». И из двух «инфернальных» страстей: душевной, тонкой, сложной, и плотской, грубой, сжигающей его самого темным пламенем, - он выбирает плотскую. Не Екатерину Ивановну, но Грушеньку.

Вера Мити проста. Он чтит Бога, но не делает шага ему навстречу, не соотносит Его с собой, со своей жизнью, отношение его к Богу сыновнее, но инфантильно-потребительское: - «... Богу известно мое сердце, он видит отчаяние. Он всю эту картину видит. Неужели Он попустит совершиться ужасу?» И по вере его совершается - не попускает Бог «свершиться ужасу» отцеубийства.

Алексей для него «ангел на земле». «А мне того и надо, чтобы меня кто-нибудь высший простил» - говорит Митя. Но и «ангела на земле» пробует он послать с недобрыми вестями то к отцу, то к Катерине Ивановне. Втянуть, использовать.

Во время ареста и следствия происходит у Мити прояснение, он постепенно начинает осознавать промысел Божий в своей жизни: «Каждый день моей жизни я, бия себя в грудь, обещал исправиться и каждый день творил все те же пакости. Понимаю теперь, что на таких, как я, нужен удар, удар судьбы, чтобы захватить его в аркан и скрутить внешнею силой. Никогда, никогда не поднялся бы я сам собой!» Так происходит смирение плоти – «карамазовской силы земляной» – скорбями.

Душевный уровень. Грех

Так почему же не ум Иван, а только (или наоборот целая) душа человеческая? Думаю, что как ни трудно вычленить из человеческого психофизиса его психическую составляющую, но выделение «чистого разума» непосильно человеку, чего не мог не понимать Ф.М. Достоевский еще задолго до психоанализа. Невозможно, да, думаю, и не нужно отделять мысль от мотива, рассудок от хитрости, рассуждение от жизненного опыта, в том числе от унижений детства.

Душа образованного русского человека второй половины XIX в. полна социальными, личными противоречиями, рационализмом и богоборчеством. «Я не против Бога бунтуюсь, я мира Его не приемлю», - говорит Иван. Душевный человек ограничен, не способен принять Бога, при попытке обратиться к религии, церкви он останавливается на юридической стороне вопроса - пишет статью о Церковном праве и даже смеется. С Богом он готов судиться, - что обличает его неверие.

Духовный уровень по природе недоступен душе, он находится вне компетенции разума, но без одухотворения душа человеческая смущается, а ум становится безумен, не выдержав вины, впадает в горячку, обвиняет на суде в убийстве отца (или своих отцов) публику, к концу романа лежит больной, полностью устраняясь от действия. Духовная истина необособленности, вины и ответа друг за друга, воспринятая Иваном (у Дмитрия то же: все «бернары») - видится не как своя вина перед всеми, а напротив, вина общества и каждого человека перед ним Иваном, перед его отцом. Невместимо христианское «паче всех человек грешен есмь» в душу отдельную, только, разве что, в виде: все такие же подлецы и негодяи, только еще хуже меня – поскольку я-то свое непотребство вижу, а они:

«Убили отца, а притворяются, что испугались – проскрежетал он с яростным презрением». (Сцена в суде).

Иван - это поле войны между добром и злом, между грехом и Сатаной, с одной стороны, и Богом, с другой. Иван слаб, он не выдерживает. Его спасение в Алексее, но вместо того, чтобы почерпнуть его простую веру и разрешить противоречия, упокоиться, он пытается внести смущение (и небезуспешно) в Алешину духовную простоту. Иван часть особой культурной традиции нового времени от нигилистов и анархистов до битников и панк-интеллектуалов. Впрочем, это желание притянуть Небо к своему пониманию, а не возвыситься до него из-за имеющей, либо не имеющей оснований гордыни, было свойственно психикам всех времен и народов.

Интеллигент презирает плоть, но и первенство духа не способен он принять. Он весь горизонтален, иерархия чужда ему как принцип организации души ли, общества ли, мира ли... Алексея он избегает, после диалога в трактире, куда, в отдельный кабинет, таясь от посторонних взглядов, чтобы не смутить ближних, снисходит Алексей к Брату Ивану, где вливает он (Иван Федорович) яд «Легенды о Великом Инквизиторе» и неоправданности Бога за страдание детей в уши брата. Беда в том, что Иван эгоцентричен, он не способен искренно сострадать. Для примера можно сравнить его холодные, хроникерские вычитанные из газет примеры издевательств над детьми и деятельное отношение Алексея к судьбе Илюши Снегирева перед его смертью, его дружбу с мальчиками. Или даже сон брата Мити про «дитё».

Итак, Иван пренебрегает плотскими страстями, темнотой тела, презирает и стыдится брата Дмитрия и отца («Один гад съест другую гадину» - говорит он о них). Но, однако, именно он входит в сговор со Смердяковым, тем самым, проигрывая битву со злом. Он соглашается на грех, на отцеубийство. Сатана, согласно, несомненно, знакомой Ф. М. Достоевскому христианской аскетической психологии (Иоанн Лествичник, Афанасий Великий) действует через предложение преступления, он без согласия души не властен сотворить зло. И в романе отъезд Ивана Федоровича, есть сознательное согласие на отцеубийство, в котором он признается себе в московском поезде, несмотря на все попытки обмануть себя:

«Прочь все прежнее, кончено с прежним миром навеки, и чтобы не было из него ни вести, ни отзыва; в новый мир, в новые места, и без оглядки!» Но вместо восторга на душу его сошел вдруг такой мрак, а в сердце заныла такая скорбь, какой никогда не ощущал он прежде во всю свою жизнь. Он продумал всю ночь; вагон летел, и только на рассвете, уже въезжая в Москву, он вдруг как бы очнулся.

- Я подлец! - прошептал он про себя».

Но именно Алексей, уже вовсе прямо, после убийства говорит «Не ты убил». Убил, действительно не Иван, не Митя, а Смердяков, не человек, а грех. Как говорили св. отцы - не вменяй грех человеку, но бесу.

Смердяков - грех. Он, как бы четвертая несущностная составляющая человека, он то ли незаконнорожденный, то ли вовсе не родствен братьям, как грех - не составная часть человека, но присущ ему только, как рана присуща телу. Вот что пишет по этому поводу К. В. Мочульский: «Всякая человеческая личность несет в себе роковое раздвоение: у законных братьев Карамазовых есть незаконный брат (? В.К.) Смердяков: он их воплощенный соблазн и олицетворенный грех».

Но, между тем, Смердяков единственный из детей Федора Павловича, чьим воспитанием он не вовсе пренебрег. В нашем дискурсе это выглядит, как забота и внимание ко греху Ветхого Адама и противопоставляется заботе о духе и сострадании к телу, собственно человека, Адама Нового в лице св. Старца.

Проникает грех через Ивана (душу), льстит ему уважением, похвалой его разуму, которая постепенно приобретает двусмысленно иронический смысл. Например, в момент отъезда Ивана Федоровича, провожая его, Смердяков произносит, намекая на Иваново согласие с его планом убийства Федора Павловича незабываемую фразу: «С умным человеком и поговорить любопытно». Именно Иван общается с ним, Алексей его вовсе игнорирует, Митя глубоко презирает и пользуется его смердяковской подлостью. Делает из него пособника, шпиона в доме отца, но, как и должно, по природе вещей, оказывается жертвой сатанинской хитрости Смердякова.

Итак, Иван Федорович пытается судиться с Богом. Латинский юридизм (во времена Ф.М. Достоевского одна из главных претензий к католическому и вообще западному благочестию и богословию в русском религиозном сознании, но вместе и болезнь этому сознанию присущая) – предел его восхождения. Здесь коренится «Легенда о Великом Инквизиторе». Юридическая тема поднимается и в его работе о церковном суде, и в рассуждениях о неприятии Божьего мира с его злом.

Душа, а вовсе не тело, - врата, через которые входит грех. И вертикаль, нисходящая от духа к телу, для автора не экстраполируется в прямую линию от Бога к сатане. Вообще, что бы стать духовным, плотскому человеку не нужно становиться душевным или образованным: духовность неотмирна, она создает третье измерение. И, как единица и миллиард малы и конечны перед бесконечностью, так и человек плотской и душевный перед Богом равно несовершенны, а духовный не обособлен от Него, а, следовательно, неизмерим. Это не абстрактно-духовное понимание проблемы, не отрицание тела, но восприятие человека цельно в его одухотворенном психофизическом единстве.

Иван, отрицая Бога, отрицает и черта, когда же тот является ему, он кричит своему собеседнику, вступая, таким образом, в диалог:

«- Ни одной минуты не принимаю тебя за реальную правду, ... Ты ложь, ты болезнь моя, ты призрак... Ты моя галлюцинация».

Однако черту, в отличие от Бога, безразлично: верит в него душа человеческая или нет. Зло не озабочено сохранением человеческой свободы, и галлюцинация Ивана Карамазова вполне независима от его желания и воли.

Духовный уровень. Ангел

Не таков Алексей. Он есть дух человека, находящийся в Божьей руке. Он и в сложной ситуации не творит зла, но и дух триединого Карамазова смущается, позволяя своевольной душе (Ивану) совершить зло. Даже в самый момент смущения, когда на радость врагу, в лице Ракитина (фельетонного представителя нигилизма: не как идеи, а как реальной циничной бурсацкой расхристанной пошлости), он готов пасть: в пост выпить водки, наесться колбасы и попасть в объятья плотской страсти (Груши), но согрешить делом ему невозможно даже в отчаянии. Он видит в Груше Образ Божий, сущность до поры искаженную злом. Это не позволяет ему соблазниться и согрешить даже нечистым желанием. Они нужны друг другу, как корни и небо, общаясь, они не затрагивают сложных, душевно-интеллектуальных тем, они остаются просты. Так же, в простоте понимает старца Зосиму - этот образ Святого в романе - простая и совсем не святая деревенская женщина, но «умствует», фантазирует, путается и в конце соблазняется «интеллигентная» госпожа Хохлакова - представитель душевного уровня.

Она карикатура на общественное мнение, не способное остановиться на какой-либо мысли, додумать ее до конца, принять решение и сделать, - совсем как бандерлоги Киплинга. Характерно отношение ее к смерти старца Зосимы. Ее восторженная «вера» изгладилась оттого, что старец столь неприлично поступил, подвергнувшись телесному тлению. И теперь она «реалистка» и более в чудеса не верит, чувствуя себя обманутой. «Род лукавый и прелюбодейный ищет знамения; и знамение не дастся ему...» (Мф.12.39).

Еще одно подтверждение духовности Алексея находим в том, что в продолжении всего повествования, он лишь раз говорит со Смердяковым, ища брата Дмитрия. Они не имеют ни темы, ни даже самого языка для общения. Греху недоступна духовная часть человека.

Мудрость Алешиной простоты проявится в общении с мальчиками. И здесь Ф.М. Достоевский повторяет и развивает дорогую его сердцу тему, когда, чистый духовно герой находит отклик в детях, которые еще способны на простые и сильные чувства, еще не стыдятся их. Алексей преодолевает некоторое сопротивление, как и князь Мышкин в похожей ситуации в Швейцарии (побиение камнями и Алеши и князя), однако очень скоро приобретает их любовь: «... всю жизнь рука в руку. Ура Карамазову!» восторженно кричит Коля Красоткин – лидер, «прирученных» Алешей скотопригоньевских школяров. И как старец Зосима был образом Бога для Алексея Карамазова, так и он для детей становится вестником благодати и любви, и его слушают «нигилисты» из местной гимназии и мечтают о встрече с Богом.

Наказание

Ф. М. Достоевскому виделось несправедливым то, что за преступление души и врага рода человеческого карают тело. Телесные наказания еще не были вполне отменены в России и кое-где в Европе, да и смертная казнь не казалась делом жестоким, а только «высшей мерой социальной защиты», как позже с революционной простотой сформулируют социалисты. Видимо личный опыт автора, опыт каторги, предсмертное томление помилованных товарищей определили его непримиримость к «механическому» воздаянию за преступление.

Вот только один пример - слова старца Зосимы:

« - Да ведь по-настоящему то же самое и теперь, - заговорил вдруг старец, и все разом к нему обратились, - ведь если бы теперь не было Христовой церкви, то не было бы преступнику никакого и удержу в злодействе и даже кары за него потом, то есть кары настоящей, не механической, как они сказали сейчас, и которая лишь раздражает в большинстве случаев сердце, а настоящей кары, единственной действительной, единственной устрашающей и умиротворяющей, заключающейся в сознании собственной совести.

<...>

Все эти ссылки в работы, а прежде с битьем, никого не исправляют, а, главное, почти никакого преступника и не устрашают, и число преступлений не только не уменьшается, а чем далее, тем более нарастает» .

Здесь, прежде всего отвержение буржуазного, самодовольного юридического подхода к проблеме преступления, обращенного на тело. Физического, а не нравственного наказания.

Неоднократно автор и в других своих произведениях говорит о несправедливости наказания телесного. Он осуждает западное просвещенное, особенно протестантское представление о том, что общество имеет право наказывать человека, лишая его жизни. Из уст князя Мышкина принимает это осуждение французское, а от Ивана Карамазова Швейцарское общество. В романе «Преступление и наказание» автор открывает настоящее - душевное наказание героя и только потом, как продолжение и следствие - арест и каторгу.

Митя решается, сначала, понести наказание, пострадать за «дитё» (см. сон Мити), принять часть мировой вины, и в этом он сродни простецу Миколке из «Преступления и наказания». Тот, оказавшись в остроге, вдруг признается в несовершенном злодействе, желая пострадать за свое беспутство и грех. Будущее страдание Дмитрия прозревает Старец и поручает Алексею предотвратить преступленье. Но дух смущен, и сатана празднует победу. Конечно, не полную, неминуемо временную, поскольку милость и вечность от него, предусмотрением Божьим, закрыты. Автор всегда помнит это. И нигде вы не найдете у Ф. М. Достоевского уныния и безнадежности даже в «Бесах», даже в человеке из подполья – зло не вечно, поскольку несущественно, хоть и тяжело ощутимо – в этом русская идея и русское утешение философией.

Алексей не понуждает брата Митю к принятию страдания, зная, что тот его не перенесет. Не называй Бога справедливым, говорят святые, поскольку Он милостив. По Его образу милостив и Алеша. Не тело, но душа согрешила и несет наказание безумия. По меткому слову Г. К. Честертона, человек не желающий смягчить свое сердце заканчивает размягчением мозга.

Два отца

Отец по плоти - Федор Павлович - образ родового греха, ветхого Адама. И духовный отец, прежде всего для Алексея (поскольку Алексей, как было сказано выше - образ духа человеческого) - прозорливый старец - образ Нового Адама - Христа, побуждающий дух (Алексея) управлять страстями тела и души умирает почти одновременно с отцом плотским. Сколь рознятся меж собой эти смерти!

Кончина Федора Павловича - это смерть грешника, которая по слову св. псалмопевца «люта», кончина же старца Зосимы, наверное, может служить образом хорошей смерти, как с точки зрения света, так и в христианской традиции. Действительно, что может быть лучше: круг любящих людей, иконы, свечи – то, что было дорого и мило сердцу, «тихая и светлая беседа», молитва с которой отходит старец. Триединый Карамазов оказывается свободен от послушания и волен, выбирать между отцом по плоти и Отцом Небесным.

Алексей выходит из монастыря, но по воле отца духовного, а не плотского, ибо Федор Павлович, осердясь, незадолго до того, приказывает Алеше переселиться домой, но понимает, что не смеет, не может насиловать дух и сменяет гнев на милость.

Итак, дух, воспитанный Богом, видевший образы рая, остался один, как бы осиротел. Тут же приходят соблазны, сродные соблазнам учеников Христа, осиротевших после распятия Учителя. Искушение это сродни инициации, которую проходит каждый человек на духовном пути, когда небеса молчат, и ад притаился, ты один и надо сделать выбор по наитию и по памяти...

Главное испытание - тленность мощей старца, смутившая многих еще не твердых. Среди них и Алексей, хотя его искушение вторично – его смутило маловерие и ропот братии, несправедливость, заключающаяся в том, что его учитель, почитаемый им, как святой, тут же не прославлен. Это сходно с испытанием веры апостолов, которые два дня находились в смущении и почти неверии, увидев бесславие и позор смерти Христовой и, что важно, - перенесшие сплоченное общественное мнение, одобряющее казнь. Как здесь в Скотопригоньевске, так и там, в Иерусалиме частные благочестивые обычаи стали претендовать на то, чтобы стать определяющим и основным критерием святости. Это то, о чем говорил Иисус Христос, упрекая иудеев, что «оставив заповедь Божию, держитесь предания человеческого» (Мк.7.8)

Женская триада

Алексей равно сострадателен к Грушеньке, Кате или Лизе. Аграфена Александровна и Катерина Ивановна - душевные и плотские силы и страсти. Они смешаны: доброе и дурное, высокое и низменно подлое уживается в них, как и в Иване и Мите. Но, что одна лучше или добрее, благородней, тоньше другой сказать невозможно, они как бы переплетены волей судьбы. Если что их рознит, так это современная «просвещенность» и природа, происхождение.

Лиза в романе не женщина (даже по возрасту), а идея, скорей некая духовная безудержная женственность, не сочетаемая с кротостью Алеши. Бесенок и девочка-подросток в период созревания – куда там бессознательной Лолите. Для нее нет середины. Ей не указ социальные нормы. Она в своем роде не от мира, но это не во благо. И отрекшись от намеренья стать супругой Алеши, Лиза – вечное иррацио пытается реализоваться во зле: предлагается в «развратные женщины» Ивану (нисхождение на душевный уровень), мечтает о жестокости со сладострастием маньяка. Но грех входит в Лизу не чувственным образом, как в Грушу или Екатерину Ивановну. Грех ее – стремление к чистому злу – ставрогинский искус. Если в Ставрогине («Бесы») Ф.М. Достоевский в единой личности соединяет и злое и высокое, то здесь оно разделено. Если угодно Лиза – духовная сущность в состоянии затмения «бесенок» – темная сторона Алеши. Триада женщин полностью соответствует триаде Карамазовых - это тело, душа и дух, лишенный, однако духовного руководства.

Закон

Слуга Григорий - закон. Закон не трезв как раз в тот час, когда ему бы бодрствовать, но тверд до тупости. Он подстережен и ошельмован Смердяковым не менее Мити. Григорий действительно справедлив, но не более. Он - общественный порядок, сокрушенный Дмитрием Федоровичем. Если вспомнить благодеяния Григория, которые тот оказал Мите в детстве, то, пожалуй, обвинения в покушении на отцеубийство не слишком далеки от действительного положения вещей.

Ко всему, Григорий «воспитатель» всех четверых детей Федора Павловича. Но Дмитрий Карамазов, кажется, способен на убийство всякого, кто встанет на пути его страсти.

Григорий верный слуга распутного господина, но верность его не слепа. Есть некий предел, за который он не способен переступить. Григорий не потакает греху. Отношение его к двум супругам Федора Павловича автор представляет нам, описывая второй брак старшего Карамазова:

«Как характерную черту сообщу, что слуга Григорий, мрачный, глупый и упрямый резонер, ненавидевший прежнюю барыню Аделаиду Ивановну, на этот раз взял сторону новой барыни, защищал и бранился за нее с Федором Павловичем почти непозволительным для слуги образом, а однажды даже разогнал оргию и всех наехавших безобразниц силой».

Прокурор и адвокат. Пошлость

Прокурор видит в братьях одного человека: Дмитрий - русское свинство. Иван - страстный, более всех похожий на отца, принявший более всех родовой грех, и Алексей - мрачный мизантроп, бегущий от людей, и в недалекой перспективе обскурант. Итак, западник-прокурор, человек душевный, будучи честным, но, несомненно, интеллектуально и идейно ограниченным, видит своих сограждан как грубого, невоспитанного сладострастника и вместе мракобеса. Примерно тот «русский мальчик», которого представляет Иван Алексею. Эклектичный тип современного молодого интеллигента.

По сути, он подходит к идее мистического единства братьев, но останавливается на психологическом и социальном уровнях, не исследуя причин, потому и делает ложное заключение, воспринимая родовой грех, как сущность, объединяющую всех. Он как бы подменяет отцом по плоти Отца Небесного. И его социально-прагматический, буржуазно-добропорядочный подход оказывается не более трезвенным, чем социалистические фантазии адвоката.

Адвокат - тот же душевный человек, но готовый оправдать ближнего, обвинив общество. Для Достоевского это весьма больная и социально актуальная тема ответственности, в том числе и гражданской. Разрешается она не на уровне противоречий прокурора и адвоката. Не в душевно-интеллектуальном, а в духовном и, если угодно волевом аспекте. Человек должен всегда сам отвечать за свои поступки, иначе он перестает быть свободным перед Богом. Именно в этом соблазн Великого Инквизитора. И ему вторят, каждый на свой лад, обвинитель и защитник Мити. Люди для них почти неотличимы от греха, только выводы из этой посылки получаются диаметрально противоположными – виновен-невиновен.

В сценах суда мы видим вариант не духовного, но душевно-интеллектуального анализа русского общества (в триедином лице Карамазовых) и... вскрывает его полную беспомощность, как в либеральном, так и в консервативном его изводе. Конечно можно с «высоты» прожитого века свести роман к антропологическому исследованию эдипова комплекса или предвосхищению революционного поколения «бесов», однако, это или неверно или неполно, как и, вообще, попытка объявить Ф. М. Достоевского социальным или психологическим писателем – это старание притянуть его к расхожим стереотипам мудрости житейской.

По гениальному определению И. Ильина – пошлость это взятие предмета не по главному и не из главного, смещение центра на периферию, замена сущности акциденцией – это классическая болезнь common sense в любое время и в любой стране.

Так что же произошло?

Так что же преступление для автора? В чем причина его и каковы казуальные связи?

Во-первых – смерть Старца – разрушение непосредственной связи человеческого духа с Богом.

Во-вторых – бунт Алеши – помутнение и сомнение в самом духе.

В-третьих – «бунт» Ивана, перехват им Алеши, спешащего на поиски Дмитрия и попытка вовлечь в свой образ мысли, замутить его – нарушение связи духа и тела.

В-четвертых – отъезд Ивана в Москву – согласие с грехом, на грех.

В-пятых – использование Дмитрия Смердяковым (по его признанию перед самоубийством: «Если бы Дмитрий Федорович не пришли, так ни чего бы и не было-с».) – вовлечение тела в грех через страсти; реализация греха действием.

В-шестых – убийство Смердяковым Федора Павловича – Ветхий Адам гибнет от порожденного и пригретого им греха.

И последнее, – нет невиновных в трагедии – по слову Старца Зосимы: «Все за всех виноваты».

* * *

Целью автора «Братьев Карамазовых» всегда было исследование природы человека, но только перед лицом вечной жизни. Ибо без Бога природа человека, хоть не пуста, но конечна и доступна «математическому» подсчету. Уровень «хожденья перед Богом» триединого Карамазова является метауровнем для прочих сюжетных планов романа. Легенда о Великом Инквизиторе, суд, страсть, Иваново неприятие мира, наставления старца Зосимы, «земляная сила карамазовская» - все это частные примеры для рассказа о Богочеловеке и богочеловечестве.

Интересен социальный момент разделения карамазовской триады: в самом конце романа Дмитрий с Грушей собираются бежать в Америку, в страну материальную, деятельную в представлениях конца XIX века, Иван с Екатериной Ивановной намереваются ехать в Европу – интеллектуальный центр тогдашнего мира, а Алеша остается на родине в городке Скотопригоньевске, в России.

* Курсивом выделены цитаты из текста романа.