НАСТОЯЩЕЕ современная русская литература

Рассказы

Жили были дед да баба…

В молодости у Насти и Вени был случай, когда они почти похоронили друг друга. По народному поверью, это определило их судьбу - жить долго и вместе, хотя редкий день проходил, чтобы они не поспорили.

Случай произошел вскоре после свадьбы. Настя уже ходила беременной, и в лице у нее проступила какая-то неземная чистота и озаренность, точно в доме постоянно зажигали свечи. Вениамину, любившему на нее смотреть, казалось, что половину времени теперь Настя проводит с ним на земле, а другую половину обитает в неведомых высях, может быть, среди облаков, и боялся окликнуть ее громким словом.

Перед самыми родами из соседнего района, от брата Вени, пришло письмо: он тоже играл свадьбу и приглашал к себе. Веня уехал, и страшившаяся оставаться в одиночестве Настя ждала его, как и было обещано, на второй день. Но прошел и третий, и четвертый, а муж не появлялся.

В это время по местному радио передали сообщение: на обочине дороги обнаружено тело неизвестного мужчины, сбитого машиной. Указывались приметы - приблизительно возраст, рост, во что одет, и была просьба ко всем жителям: если кто-нибудь знает - сообщить...

Настя, не дослушав, уже поняла: ее Веня, спешивший к ней пешком, и есть неизвестный мужчина. Зажав рот ладонью, она опустилась на стул, загнанно озираясь по сторонам. Все вдруг сразу стало ненужным. Незачем было больше топить печь, готовить еду и даже рожать ребенка. Незачем и жить. Потом, спохватившись, она сквозь метель отправилась в райцентр (идти было три километра). Все время в спину дул ветер и заносил оставленные в снегу торопливые шаги. Неродившаяся еще дочка била ее ножкой в живот, и Настя дорогой подвывала - от жалости к себе и Вене.

В райцентре ее провели в холодный подвал с блестевшим на стенах инеем, где было все-таки теплее, чем на улице, откинули простыню, показали тело... Ничего не видевшая от слез Настя Веню признала.

В колхозе ей обещали ссуду на похороны, а рабочие пилорамы, где Веня работал заведующим, сколотили крепкий гроб из дубовых, приготовленных для санных полозьев плах крест.

На следующий день Настя поехала на колхозной машине в райцентр - забирать мужа.

- Вот, Венюшка, - шептала она, - не удалось нам пожить вдвоем в своем доме, вырастить наших детушек. Новый дом я для тебя приготовила, на веки вечные в него переселишься.

В ее отсутствие заявился Веня. Он и правда добирался пешком и, увидев во дворе крест, а на веранде недавно внесенный с улицы, еще с налипшим на днище снегом гроб, решил, что у Насти были преждевременные роды и она умерла. От нахлынувшего горя Веня зажмурился и тягуче, сквозь сцепленные зубы, замычал. И много надо было что сделать: сбегать расспросить соседей, поспешить на почту отбить родителям и братьям Насти телеграммы, - но он машинально сделал то, к чему привык за последние дни на свадьбе: достал из кармана полушубка распечатанную бутылку водки, налил стакан и выпил... Тут и вошла в дом растерянная Настя. Сбитый машиной мужчина при близком осмотре оказался каким-то бродягой, и на правой груди у него была выколота татуировка с неприличными словами.

Гроб с крестом Веня собственноручно разобрал и отнес доски на пилораму, хотя ценный материал был уже списан по накладной на непредвиденные расходы. А Настя и Веня еще несколько лет спорили, кто из них тогда больше горевал и кто кого любит сильнее.

К старости дед Веня и баба Настя стали спорить чаще, но все по пустякам, а не о том, кто кого сильнее любит. Если Настя говорила, что завтра будет дождь, Веня обещал солнечную погоду. Даже вместо того чтобы облысеть, дед Вениамин, наоборот, из чувства противоречия совсем заволосел: брови у него сгустились, половину лица занимала широкая борода, которая, когда он улыбался, раздвигалась и лезла на плечи. Стричься он не любил. От запаха одеколона, которым несло из открытых дверей парикмахерских, дед Вениамин чувствовал муторную, как с похмелья, дурноту и со временем стал похож на дремучего лесовика, неизвестно зачем поселившегося в деревне.

Впрочем, он и был лесовиком и вместо помощи по хозяйству целыми днями пропадал в лесу - то за ягодами и грибами, то за ивовым прутом для плетения кошелок и корзин. Настя была уверена, что поступает он так тоже из чувства противоречия, потому что сама она была домоседкой и никуда дальше райцентра не выезжала.

Настоящей ее гордостью были огород и сад. Осенью огражденный забором сад тяжелел от урожая и издали был похож на ветхую корзину, в которую горой насыпали яблок. Сами яблони стояли в подпорках, но нижние ветки все равно свисали до земли. Когда на улице, сотрясая округу грохотом, проезжал трактор, яблоки осыпались. Падали они и ночью, в полной тишине, и тогда стук от падения так сотрясал округу, словно в землю била копытом лошадь.

В ветреную погоду яблоки сыпались градом, и казалось, уже не лошадь одиноко бьет копытом, а несется по саду, мотая грива-Ми, целый табун. Под яблонями после такого ненастья нельзя было ступить, и бабка ходила по саду осторожно, как по неровной булыжной мостовой.

Настя никогда не жила богато: и когда они с Веней работали и растили двух дочерей, и сейчас, на пенсии. Денег не хватало, и поэтому каждую работу она привыкла оценивать с точки зрения ее прибыльности. С леса она никакой прибыли не видела, и это было еще одной причиной их с Веней споров. Леса в округе стояли низинные, сырые, и росли здесь, прячась в колеях забытых дорог и в высокой траве по перелескам, только волнушки и еще маслята, настолько скользкие, что в деревне их называли "сопливыми". Собирать "сопливых" деду было одно мучение: они не давались в руки и, уже срезанные ножом, время от времени норовили выскользнуть из корзины. И в конце концов выскальзывали, потому что, когда он возвращался из леса, корзина нередко оказывалась пустой.

А вот сад-огород кормил, и еще оставались деньги, чтобы выслать дочерям и внукам. Нагрузив тележку огородными дарами, Настя два раза в неделю отправлялась на рынок в райцентр. В первую очередь везла огурцы и зелень, вскоре поспевали помидоры и картошка, а потом дело доходило и до яблок, которые продавались особенно хорошо, потому что - так повелось - в райцентре своих садов почти ни у кого не было.

В августе яблоки начинали созревать, и ночами, когда не спалось, Веня и Настя поочередно выходили из дома: Настя - чтобы покараулить сад, а дед неизвестно зачем; может быть, ему не терпелось уйти в лес, и он только дожидался рассвета.

Августовские ночи были темные. Дед плотно усаживался на крыльцо и смотрел на звезды. Сначала они были почти не заметны, но, когда глаза привыкали к темноте, звезд становилось больше, свет их был ярче, колючей, и деду Вене казалось, что сверху на землю тихо спускается снегопад. О снегопаде мысли появлялись потому, что близилась зима, а если зима будет снежной, то навалит сугробов и из дома никуда, кроме как по расчищенной дороге, не уйдешь. Дорога же здесь одна - в райцентр, где на каждом углу пахли одеколоном парикмахерские, и делать ему там нечего.

Насте звездное небо виделось похожим на раскинувшуюся над ней могучую яблоню. И если какая-нибудь звезда, прочертив полосу, летела вниз, она представляла ее сорвавшимся яблоком и привычно ждала в своем саду стук от падения.

В эти тихие часы все мысли и заботы исчезали и думалось о другом. Ее радостно удивляло, как разумно устроен мир и даже сейчас, ночью, когда все должно замереть в ожидании рассвета, жизнь не останавливается ни на минуту. Плещется, двигаясь между двух берегов, река, гудит, отправляясь с разъезда, поезд, и главное, что, как и днем, зреют плоды на деревьях и овощи на земле.

Выходя в сад, Настя подолгу стояла, сама не зная зачем, словно могла услышать то, что в обычное время услышать никому не дано: звук, рождаемый яблоком, когда оно наливается в тиши соком, или шорох раздвигаемой картофелем земли. В отличие от Вени она и о зиме думала без сожаления и горечи, потому что близилась самая желанная пора - копка картошки и сбор яблок, когда можно оценить все выращенное за лето и порадоваться урожаю.

Яблоки она снимала уже перед самыми заморозками, обязательно в солнечный и прохладный день. Утренний плотный туман, сквозь который едва проступали темные крыши домов, быстро таял, и над головой высоко синело небо. Поднявшееся солнце светило прощально-ярко, как бы из последних сил, роса держалась почти до полудня. Облитая росой, блестела в траве паутина. Узор ее был похож на днища корзин, которые плел дед. Лишь на деревьях, между ветвей, паутина была сухой, невидимой и липла на лицо и руки собирающей яблоки бабы Насти.

Поздние сорта - антоновку и осеннее полосатое - она снимала вручную, чтобы не побить. Это не летние белый налив и мельба, которые можно отрясти, а потом с быстрым хрустом поедать одно за другим. Осенние и зимние яблоки Настя складывала в ящики со свежей, принесенной с колхозного поля соломой. Клала она их осторожно и бережно, яблоко к яблоку, точно поленницу. Потом дед относил ящики на веранду, откуда во все концы открывался вид на поредевший, засыпанный листьями сад, и всю долгую осень, до самой зимы, по дому витал сладко-кислый, терпко-душистый запах яблок, такой же привычный, как тепло протопленной печи.

А зимой, как того и боялся дед Вениамин, почти все время шел снег. В оттепель он налипал на ветки яблонь, повторяя их Изгибы, потом мороз его сковывал, и ветки становились похожими на сосульки, отчего ветер звенел в них стеклянно.

Вечерами дед с бабой подолгу засиживались за столом и, умиротворенные, старались не спорить. К чаю Настя приносила с веранды решето яблок и угощала Веню.

- Ты попробуй, душистые-то какие, - говорила она, поставив на стол решето, где сверху лежало самое огромное, самое красное, для показа приготовленное яблоко.

- Соленые грибочки тоже хороши, - вздохнув, мягко возражал Веня, - если со сметаной. Принеси, Настя, заодно и грибков.

- Грибы не яблоки, - замечала бабка, - они только с водкой хорошо идут.

Понимая, что они сейчас могут заспорить, дед Веня замолкал и глядел в окно. На улице гуляла пурга, яблони тонули в снежном мраке. Ветер дул неровно, порывами, то с левой стороны, то с правой, и космы снега, пока ветер менял направление, на секунду застывали перед окном и тут же вновь с визгом уносились прочь, таща за собой нескончаемый хвост из мельтешащих снежинок.

Все это не нравилось деду Вениамину. Настя, наоборот, радовалась снегопаду, потому что весной снега растают и обильнобнапоят землю. Тогда яблони, огурцы, помидоры, картошка ни в чем не будут знать нужды и снова уродятся на славу. А Веня с мрачной сосредоточенностью думал о том, что теперь заметет, наверное, и последнюю дорогу - до райцентра и если взбредет ему в голову неразумная мысль податься в парикмахерскую, то все равно будет не дойти, и хочешь не хочешь, а сиди дома.

Браконьер

На кордоне Саня Туров числился в должности хозяйственного рабочего и никогда не стал бы завидовать лесникам, не имей они перед ним одного преимущества: всем им выдавались ружья, а Сане не полагалось. И он никогда бы не поехал в охрану и не поймал бы браконьера, если бы опять же лесничий участка не дал ему с собой ружье.

Ружья Саня любил до самозабвения, и жена никогда не видела от него, даже в первый год замужества, такой ласки и нежности, какие он испытывал к ним. Взяв ружье в руки, Саня поглаживал цевье, точно это была девичья грудь, прижимался и терся щекой о приклад, а переломив ствол, с наслаждением вдыхал кисловатый запах сгоревшего пороха.

Супруга Таисия Григорьевна до замужества и переезда вместе с Ваней на кордон трудилась бухгалтером на базе, и у нее сохранилась привычка все подсчитывать и выводить проценты. Даже курочки у нее стояли на учете. Рябушка, например, неслась в ноль целых, пятьдесят две сотых яйца в день, а хроменькая Пеструшка - в ноль целых, восемьдесят шесть, то есть почти по яйцу, и поэтому корм она получала отборный в первую очередь.

Когда Саня решил втайне от жены копить на ружье и с каждой получки откладывать по пятерке, Таисия Григорьевна, пересчитав деньги, в первый раз спросила:

- А где восемь процентов?

- Как говорится... какие восемь процентов?

- Ты мне дурочку не валяй. Где пять рублей, спрашиваю?

Супруга заругалась, и так как речь снова шла о процентах,

Саня с горечью подумал, что сам он, судя по тому, что яиц, как хроменькая Пеструшка, не несет, а зарплата у него маленькая, в глазах супруги ценится не выше нуля, и еще удивительно, что получает корм.

Любовь к ружьям у Сани не была случайной. Он вырос в сибирском селе на берегу Ангары, где все мужики промышляли в тайге зверя и в каждом доме имелись ружья и даже карабины. Санин отец, в прошлом городской житель, в тайгу не ходил, работал заведующим клубом, играл на баяне и прочувственно пел народные песни. Особенно любили охотники, подолгу не бывавшие дома, слушать старинную солдатскую песню "Наши жены - пушки заряжены".

В большие праздники, когда почти в каждом доме веселились и улицы села становились необыкновенно длинными, извилистыми, запутанными и неузнаваемыми, так что ходить по ним было одно мучение, отец исчезал на несколько дней, кочуя со своим баяном с одной гулянки на другую.

Возвращался он осунувшийся, смущенный, потирал трещавшую под рукой щетину на щеках и отводил глаза. Но баян всегда выглядел как новенький и кнопки блестели, как начищенные пуговицы на парадном генеральском мундире. Поставив инструмент на тумбочку и накрыв вышитой салфеткой, отец говорил: "Стой здесь до следующего светлого дня". А Сане пояснял: "Я на войне зарок дал: если останусь жив - играть буду, петь буду, веселиться буду, а стрелять - никогда".

Саня ничего этого не понимал. Ему только было стыдно перед ребятами, что отец не охотник, и он страстно хотел иметь свое ружье. Он так представлял, как будет промышлять в тайге с ружьем, а потом придет домой, прицелится - и жахнет прямо в баян.

После школы Саня уехал из дома, работал то в геологоразведке, то в лесоустроительной экспедиции и лет через десять добрался до кордона на Волге.

За годы странствий он твердо уяснил, что ружье ему нигде не дадут и единственный выход - самому купить двустволку.

С Таисией Григорьевной они теперь ругались постоянно - свои восемь процентов Саня так и не доносил. Он не выпивал, и жене давно надо было смириться с потерями, но она не понимала, куда уходят деньги, почему цифры и проценты не сходятся, и чувствовала себя обманутой.

Ругаясь, Таисия Григорьевна язвительно называла Саню "хмырем восьмипроцентным", "нулем без палочки" и "дебет-кредитом". Непонятное слово "дебет" было похожим на "дебил", значение которого Саня знал. От злости Саня суживал глаза и, не оставаясь в долгу, кричал на супругу: "Дура вычислительная! Таблица умножения!" Тогда терявшая терпение Таисия Григорьевна хватала изворачивающегося Саню за воротник и, толкая перед собой до дверей, вышибала на улицу с такой силой, что он еще долго, гася скорость, бежал по двору, распугивая куриц и стараясь не наступить на яйценоскую Пеструшку.

- Проваливай. Чтобы духу твоего не было, - напутствовала его с крыльца супруга. - Хмырь восьмипроцентный.

- Как говорится... - бешено кричал ей Саня. - Как говорится... Как говорится... Дура вычислительная.

- Тю, закакговорился. Хмырь, - злорадно откликалась Таисия Григорьевна. - Слова путного от него не услышишь.

Саня и сам знал за собой эту слабость: когда нервничал или злился, забывал все известные, даже матерные, слова. Словно перед глазами, ослепив его, вспыхивала мгновенная молния и в следующую минуту он, потерянный, оказывался в незнакомой местности, откуда не знал дороги домой. И тогда, начав фразу, не сразу мог ее закончить, бесконечно, как заведенный, повторяя свое "как говорится", - точно тыкался в разные стороны в поисках этой дороги.

Откричав, он садился на скамью спиной к дому и глядел на реку и тростниковые заросли. Его охватывало мстительное чувство. Хотелось уйти из дома навсегда, оставив Таисию Григорьевну со своими высокопроцентными курочками в одиночестве.

А идти можно было куда хочешь. Если налево - то в большое село Тузуклей, на должность скотника на ферму. А если направо - то в сторону моря. Устроиться там рыбаком на сейнер и зарабатывать большие деньги, на которые не то что ружье - пушку купить можно. Или идти прямо - в город Астрахань, где больших денег не платят, но зато весело и шумно.

Последняя ссора была особенно обидной. Супруга даже не заругалась, только устало и безнадежно сказала: "Забирай, Саня, свои восемь процентов и иди к едрене-фене" - и толкнула широкой ладонью в спину, указывая направление.

Теперь Саня сидел на своей скамейке, понемногу успокаивался и снова думал, в какую сторону ему идти. Уже наступил вечер, закатывалось солнце, у противоположного берега, под деревьями, было сумрачно, тенисто, но все остальное пространство реки еще сверкало жарким пламенем, от которого сами собой щурились глаза. Представлялось, как, перекинув через плечо купленное ружье, он шагал по дороге, сворачивая то налево, то направо, то двигаясь прямо - к городу Астрахани, а в это время оставшаяся дома Таисия Григорьевна, в поисках пятерки, обыскивает его брюки и пиджак. Но вывернутые наизнанку пустые карманы, в насмешку над ней, свисают, словно высунутые языки.

* * *

Саня предавался еще этим мечтам, когда из конторы, стукнув дверью, вышел лесничий участка Кисим Куанович. Сутулый, на тонких старческих ногах и с заложенными за спину руками, лесничий казался Сане похожим на большую птицу, которая когда-то умела летать, но разучилась и теперь, о чем-то грустно размышляя, устало бродила по берегу.

- Что, Саня, - спросил Кисим Куанович, отрываясь от размышлений, - опять с женой поссорился?

Напоминание о жене и ссоре разозлило Саню - снова, стукнув в голову, сверкнула перед глазами молния.

- Как говорится... - начал он. - Как говорится... Как говорится... пошел ты, Кисим, к рыбам.

- Ты, Саня, не ругайся, - рассудительно сказал лесничий, - ты лучше в охрану съезди. Бузников, паразит этакий, с выходного из города не вернулся, Влас Михайлович болеет радикулитом, а Сережка с Володькой - те еще паразиты - уехали в Тузуклей за бензином и пропали.

Лесничий, и правда, был озабочен отсутствием лесников, не зная, кого послать в ночную охрану. О Сане, работавшем на хозяйственной должности, он сначала не подумал, как никогда не думал о нем, пока не видел воочию. Хотя кордон был маленький и жило здесь, вместе с детьми, шестнадцать человек, многие умудрялись не встречаться друг с другом по целым неделям. Саню же Кисим Куанович не видел месяцами. Или просто не замечал.

- А сам чего не поедешь? - недоверчиво спросил Саня.

Сердце у него екнуло - радостно и тревожно. Поехать в охрану означало получить ружье. Причем поедет он в одиночку, а не напарником, как раньше, Бузникова, Власа Михайловича или Сережки с Володькой, которые ружье в руках держать разрешали, но стрелять - никогда.

- Я-то поеду, - лесничий присел рядом на скамейку и уперся ладонями в колени, - но по первому маршруту, а на второй послать некого. Правда, может, Бузников еще вернется. Или Сережка с Володькой.

Сане очень захотелось, чтобы "паразиты" вовремя не вернулись.

- А ружье дашь? - спросил он.

- Зачем, Саня, тебе ружье? Ты только погоняй по ерикам, пошуми мотором, попугай, если где объявится браконьер. И лодку хорошую возьми - Власа Михайловича.

- Нет, без ружья не поеду, - занервничал Саня, и лицо у него приняло обиженное выражение, точно лесничий пытался его обмануть. - В одиночку и без ружья, Кисим, - это нарушение техники безопасности. Случись что, тебя засудят.

Саня был прав, и Кисим Куанович, собиравшийся через год на пенсию, это знал. На мгновение промелькнула перед ним странная картина. Он представил себя сидящим дома, но почему-то у зарешеченного по-тюремному окна, за которым вместо привычного садика с яблонями, грушами и черешней виднелось острие цяыка бродившего взад-вперед часового.

- Ладно, дам ружье.

- С патронами, Кисим.

- Само собой. Иди, Саня, собирайся.

* * *

Кисим Куанович не обманул, выдал ружье и два патрона.

- Смотри, напрасно не стреляй, - предупредил он и с сомнением посмотрел на Турова.

- Сейчас, фейерверк из двух патронов устрою, - недовольно ответил Саня и, не удержавшись, добавил: - Как говорится...

Ружье он принял с благоговением - даже его тяжесть показалась благородной - и вышел из конторы, держа его, как и лесник Бузников, стволами вниз. Его охватило радостное волнение, голова сладко кружилась, в ней стоял звон, и было такое чувство, что он внезапно нашел дорогу в той незнакомой местности, куда его, после мысленной вспышки молнии, временами заносило.

На первый взгляд, на кордоне ничего не изменилось, но это было не так. Стояла необыкновенная тишина, словно все живое вокруг, увидев Саню с ружьем, сразу замерло, уменьшилось в размерах и теперь пытливо наблюдало издали за каждым его движением - и птицы, сидевшие на деревьях, и сами деревья, и рыба в реке, и вышагивающий следом, как цапля, лесничий. Даже комары, казалось, неподвижно зависли в воздухе и слегка расступились, давая ему дорогу, точно он, бывший до этого какой-то незначительной, боковой частью мира, сразу стал его центром.

С тем же настроением и в ожидании еще более радостных перемен Саня забрался в лодку. Для полноты счастья не хватало, чтобы его увидела Таисия Григорьевна. Отвязывая чальную веревку, он не удержался и взглянул в сторону дома, но никакого движения за окнами не заметил. Может быть, супруга легла спать или, пользуясь его отсутствием, обыскивала карманы брюк, но, если бы выглянула, Санин процент наверняка подскочил бы высоко - до уровня Пеструшки.

"Ладно, чего уж теперь, - с досадой подумал он, - подождем, пока свое ружье не купим".

Сначала Саня решил плыть вниз по протоке Широкой до брандвахты. Бузников, когда отплывал, сразу давал полный газ, и, бывало, его лодка давно исчезла за поворотом и шум мотора затихал, а около кордона все еще бились о берег волны. Саня тоже дал газ и помчался мимо сидевших на корягах цапель и бакланов. Птицы шума мотора не боялись, но, когда идущая за лодкой волна заливала корягу, нехотя взлетали и усаживались на верхушках деревьев.

До брандвахты он добрался минут за двадцать - на горизонте еще желтел закат, но сверху на него наваливалось черное небо, где, слабо помигивая, уже заслезились первые звезды. Взяв ружье, он легко и пружинисто походил по палубе.

На брандвахте, как и на кордоне, тоже стояла полнейшая тишина. И здесь все живое, замерев, не сводило с Сани пытливых глаз и что-то, наверное, от него ждало. Тогда он поочередно прицелился в задремавших на дереве цаплю и ворону. Цапля так и не проснулась, а ушлая ворона, видно, знакомая с ружьем, тут же сорвалась с ветки и улетела, долго еще мелькая на фоне потухающего заката.

Радость окончательно не улеглась, но на лице Сани появилась озабоченность. Надо было решить, когда лучше выезжать в охрану. Слишком рано - можно спугнуть браконьеров. И слишком поздно не с руки: браконьеры тогда наловят рыбы и уйдут восвояси. Лучше, конечно, выезжать посередке, но где эта середка?

Отчалил Саня, когда окончательно стемнело. Звезды помигали-помигали, но на небе четко так и не проступили - неожиданно взошла луна и притушила блеск. Зато от лунного сияния засверкала вода и стало видно каждую тростинку и корягу.

Саня гнал лодку, прижимаясь то к одному берегу, то к другому, чтобы насладиться скоростью вблизи беспрерывно мелькавшего, уносившегося назад тростника, а жгуче белевшая, уменьшившаяся в размерах луна, точно выстреленное ядро, летела за ним. Сане казалось, что и сам он похож на выпущенную из ружья пулю, и время от времени, поглядывая на луну, гадал, кто кого опередит.

* * *

Чужую лодку-бударку он увидел неожиданно - свернул в o , какой-то ерик и чуть было не ударил ее, причаленную к берегу, в борт. От набежавшей волны чужая лодка приподнялась и опустилась, и там сразу забилась рыба. Саня заглянул в бударку - на дне, под мокрой сетью, был навален только что пойманный сазан, на глаз, килограммов сто. Браконьера поблизости не было.

Саня желал этой встречи и не желал, и теперь, когда она должна была произойти - на пустынной, высвеченной луной полоске берега, за которым сразу начиналась упругая тростниковая крепь, - его охватило волнение. Охватило не потому, что было страшно, а потому, что он боялся упустить браконьера, и тогда лесничий Кисим Куанович, проведавший каким-нибудь образом об этом случае, непременно скажет: "Хорош гусь, не смог задержать за всю жизнь одного-единственного браконьера. Да ты, Санька, как говорится, и на восемь процентов не тянешь".

В том, что браконьер прятался, не было ничего удивительного - все живое сегодня, завидев его с ружьем, так же пряталось и замирало. Видимо, и браконьер сейчас опасливо и напряженно наблюдал за ним из тростника. Вспомнив о ружье, Саня испытал облегчение, словно был не один, а с хорошим другом, который в трудную минуту поможет и подставит для надежности собственное плечо.

- Эх, мужик, выходи! - закричал он.

Никто не ответил, и ничего в тростнике не шевельнулось, но Саню это и не расстроило. Теперь у него появился повод выстрелить, и, когда он доставит браконьера на кордон, лесничий не скажет, что он истратил патрон напрасно. Саня вскинул ружье и жахнул в небо. Отдача была сильной, и ему даже показалось, что луна побледнела сильнее обыкновенного и откачнулась в сторону, уворачиваясь от ружейного заряда. На браконьера выстрел произвел еще большее впечатление: затрещал и раздвинулся тростник, и на берегу появился невысокий мужчина в потрепанной телогрейке, с хлопьями торчащей из дыр и прорех ваты и в зимней шапке.

Ничего грозного и пугающего в браконьере не было, и Сане даже стало смешно. Он представлял его огромным мужиком с ходившей ходуном челюстью и недобрым взглядом из-под нависших козырьком бровей, а перед ним стоял какой-то заморыш, похожий на невылинявшего зайца.

-Давай, мужик, собирайся, - легко и весело сказал он, - поедем на кордон грехи считать.

Браконьер постоял, словно специально для того, чтобы Туров мог на него полюбоваться, и мелкими шагами пошел навстречу.

- Так ведь меня засудят, голова ты еловая, - он казался искренне удивленным, как будто Саня предлагал совершить какую-то глупость. - Мне на кордон никак нельзя.

- Сразу уж засудят, - насмешливо возразил Саня. Он поставил на борт лодки ногу в сапоге и положил на колено ружье, чтобы оно лучше было видно - так, он помнил, разговаривая, всегда делал Бузников. - Рыбу и сеть у тебя конфискуем, а потом штраф заплатишь.

- Да ты не понимаешь, паря, у меня уже два привода было. На третий раз обязательно засудят, - браконьер по-прежнему не скрывал удивления. - А ты ведь Саня, верно? Туров? Тогда ты должен меня знать. Я Витька Колупаев из Грушева.

То, что браконьер его знал, было для Сани неожиданностью. Он даже испугался, что мужик сейчас уговорит его отпустить, и тогда лесничий спросит за использованный патрон, решив, что он стрелял из баловства, и уже никогда не доверит оружия. Мужика, когда тот подошел ближе, он действительно вспомнил: приезжая в Грушево за продуктами, Саня видел его несколько раз в магазине и возле дома, где вместе с женой и двумя дочками-подростками он копался в огороде. Говорили, что его жена сидела в тюрьме за растрату и мужик сам три года растил дочерей.

Вспомнив девчонок, Саня почувствовал смущение. Что-то тогда при встрече его в них поразило. Они показались испуганными, потому что все время жались к матери, точно защищали ее или, сами искали защиты. Взглянув мельком на их одинаковые, не по росту короткие пальтишки, на их лица с некрасиво-широкими, растянутыми, как у птенцов, ртами, он еще подумал, что девчонки голодные. Наверное, потому так подумал, что в его представлении жить три года без матери с одним отцом значило голодать. Он бы, наверное, и сам голодал, если бы рос с отцом, который все время проводил на гулянках.

-Давай-давай, собирайся, садись в свою лодку, я тебя на буксире потяну, - сурово, чтобы не разжалобиться, скомандовал Саня.

-Да не поеду, - браконьер начал сердиться на такую непонятливость. - Что же я теперь из-за рыбы должен в каталажку садиться?

-Поедешь, на сто процентов поедешь, паразит этакий.

Браконьер, видимо, стал понимать, что Саня не шутит, не помогло даже упоминание о знакомстве. Запаниковав, он беспомощно огляделся по сторонам, словно искал того, кто бы сумел уговорить Саню не забирать его на кордон.

-Слушай, Саня, возьми себе мотор и сеть, только отпусти, - попросил он.

На какой-то миг Туров чуть не соблазнился и не спросил: "А ружье у тебя есть? Вот если ружье..." - но вовремя опомнился. К тому же браконьер подошел вплотную и мог, как говорится, неожиданно напасть.

- Осади, паразит этакий! - закричал он, с удивлением отметив про себя, что хотя и нервничает сейчас, точно поругался с Таисией Григорьевной, но совсем не путается в словах, произносит все правильно. - Отойди на тридцать три шага, гад беспроцентный, и забирайся в свою лодку.

Браконьер ошалело затоптался на месте, не зная, что ему делать - отойти на тридцать три шага или забираться в лодку, и Саня понял, что настало время опять выстрелить. И, вскинув ружье, он жахнул, на этот раз специально целясь в луну, но она успела предусмотрительно прикрыться облаком.

- Ладно, забираюсь, - злобно сказал браконьер. - Только успокойся.

Обратной дорогой Саня предвкушал, как будет рассказывать об этом на кордоне. Теперь, со стороны, он понимал, что вел себя смело и решительно, а браконьер, наоборот, жалко и глупо, хотел Даже купить его за мотор. Бузников ему скажет: "Молодец, молоток". Молодые Сережка с Володькой перестанут, наконец, ухмыляться каждый раз, когда разговаривают с ним, а лесничий похлопает по плечу, заглянет в глаза и отныне уже без опаски будет доверять ружье и, может быть, даже переведет в лесники. И, значит, у него появятся сразу два ружья. Свое он повесит дома на стену, чтобы Таисия Григорьевна постоянно видела его перед собой и привыкла Саню уважать, а со служебным станет ездить в охрану. В груди у Сани от радости все пело. Он даже представлял эту радость физически, в виде огромного, раскаленно-красного, дымного, как восходящее солнце, шара. Оглядываясь на чужую лодку, которую тянул на буксире, Саня видел сидевшего на корме браконьера - ветром отдувало назад уши его зимней шапки, и он еще больше походил на зайца, только теперь убегающего от стаи гончих.

-Эй-эй, - кричал он ему. - Как говорится, наши жены - ружья заряжены!

Потом Саня успокоился, почувствовал усталость от бессонной ночи, зевнул и поглядел на небо. Луна, гнавшаяся за ним так долго, выдохлась, отстала и висела за левым плечом далеко позади.

А затем и совсем грустно стало. Светлая полоса неба на востоке ширилась и поднималась вверх. От близости рассвета навалилась дремота, и вспомнились некстати девчонки-подростки, про которых Саня когда-то решил, что они голодают. Может, и голодают, ведь рыбу-то скорее всего браконьер ловил не на продажу, а себе на котел. Но думать об этом сейчас не хотелось.

Кисимова лодка была у причала, значит, и сам он уже вернулся. В конторе неярко горела лампочка, освещая видные через окно голые стены и висевшую на гвозде зеленую форменную фуражку лесничего. Услышав шум мотора, Кисим Куанович торопливо вышел к реке.

- Вот, Кисим, доставил, - заглушив мотор и причаливая к мосткам, сказал Саня.

Они пересчитали рыбу, определив ее вес, составили протокол, в котором Саня тоже расписался, и закончив все дела, лесничий повез браконьера в Тузуклей - наверное, сдавать в милицию, а утомленный Саня присел на свою излюбленную скамейку. Небо все светлело и светлело, по реке поплыл туман, время от времени на середине била рыба, и звук был как от пощечины. Браконьер, когда его вели к лодке, снял зачем-то свою зимнюю шапку и сказал, поглядев на Саню:

-Хмырь восьмипроцентный.

"Откуда он знает про восемь процентов?" - изумился Саня и хотел было погрозить ему ружьем, но ружье он уже сдал и, вместо того чтобы обидеться на браконьера, опять вспомнил о его дочерях.

Воспоминание его не обрадовало. Вместо того чтобы посидеть вот так, отдыхая, на берегу, а потом перекусить и завалиться спать, в голову лезли разные мысли. Представилось, как всю ночь голодные девчонки, ожидая отца с наловленной рыбой, провели у окна. В доме, конечно, нет ни крошки, хоть шаром покати. Мать, скрывая от девчонок слезы, плакала за занавеской, а те, заслышав всякий раз на реке звук мотора, выскакивали на крыльцо, надеясь, что сейчас этот звук приблизится к ним, оборвется, мягко зашуршит днищем о песок причаленная лодка, заплещутся о берег нахлынувшие волны и через минуту у дома с мешком за плечами появится отец.

Не дождаться девчонкам рыбы и отца не дождаться. Возможно, они даже увидят, как повезет его в Тузуклей Кисим Куанович, и, выскочив в очередной раз на крыльцо, проводят отца недоуменными и растерянными взглядами. Ах, как нехорошо все вышло, а виноват он, Саня Туров.

Саня заскрипел зубами и прикрыл глаза. В груди, где еще недавно искрилась радость, было так тяжело, словно там, к самому сердцу, привесили чугунную гирьку.

На другом берегу стоял приехавший из города лесник Бузников и кричал, чтобы Туров его перевез. Кричал он, видимо, давно - лицо было красным и злым. Саня Бузикова перевез и отправился домой.

- Рыбы достал? - не поворачивая головы от плиты, спросила Таисия Григорьевна.

- У Кисима потом сазанов возьмешь.

- Садись, поешь. Картошка нажарена и арбуз.

- Не хочу. Пеструшке мою долю отдай, как говорится, - сказал Саня.

Супруга внимательно на него посмотрела, раздумывая, начать ругаться или нет. Решила пока подождать.

В спальне Саня прилег на диван, укрылся одеялом, но уснуть не мог. Тяжесть в груди не проходила, гирька, привязанная к сердцу, тянула и тянула вниз. А ведь придется еще рассказывать, как он поймал браконьера, и Бузиков восхищенно скажет ему: "Молодец, Саня, молоток", - а лесничий доверительно похлопает по плечу и заглянет в глаза.

От этих мыслей стало совсем невмоготу. Разболелась от мыслей голова и на ощупь стала горячей, словно внутри нее, как в тлеющей головешке, подспудно гулял неостывающий жар. Одно только и было хорошо: не надо ни с кем видеться. Так уж загадочно повелось у них на кордоне, хотя живут здесь всего шестнадцать человек вместе с детьми, что с Бузниковым, Сережкой, Володькой, Власом Михайловичем он встретится теперь через неделю, с лесничим Кисимом Куановичем - через месяц, а с грушевским браконьером и его дочерьми - дай Бог - никогда в жизни.